Читаем Психолавка полностью

Мы обменялись беглыми, но внимательными взглядами. Интересно, думал я, что этот тип видит во мне с помощью своего шестого чувства? Каков я в прошлом, настоящем и будущем? Во всяком случае, в настоящий момент ничего, кроме презрения к самому себе, я не испытывал. Ведь, судя по его настоящему имени, я предполагал увидеть типичного обитателя отелей «борщ-белт» [29]. Но он был скорее похож на генерала Де Голля — усатый, высокий и крепкий. Лет сорока на вид.

— Как мне лучше вас называть? — дружелюбно осведомился я. — Сэм или Ван?

— А вам что за дело, черт побери?

— Просто хотелось бы познакомиться поближе… Я большую часть жизни был интервьюером и очеркистом и обнаружил, что с человеком гораздо легче сойтись, если называть его тем именем, которое он сам предпочитает. Я писал очерк о самой известной и прославленной рыцарственной даме Британской империи — о леди Джудит. Она была со мной чрезвычайно корректна и холодна, пока я не задал ей тот же самый вопрос, что и вам. И тут она вдруг рассмеялась и сказала, что в детстве все звали ее Фрэнки. После чего мы с ней окончательно поладили.

Художник улыбнулся:

— А меня в детстве звали Ринсо.

— Вот и договорились. Значит — Ринсо!

— А мне вас как называть?

— В колледже меня прозвали Блэки.

— Значит — Блэки! — Похоже, он действительно несколько успокоился.

— А что это за новое предложение, с которым он теперь ко мне явился?

Еще одна уловка. Когда берешь интервью, постарайся найти общего врага. В данном случае «врагом» пришлось стать бедняге Адаму.

— Не обращайте на него внимания, — сказал я. — Понять состояние творческого человека, да еще профессионала, ему просто не дано. Я ведь с огромным трудом убедил его отправиться сюда, чтобы познакомиться с вами! Я знаю, что вы здесь как в западне, знаю, как тяжело вам приходится… Я и сам не раз бывал в таком положении…

— Тяжело приходится?! Нет, черт возьми, со мной все кончено! — вскричал он.

— Ну да, ну да, творческим натурам свойственно впадать в крайности, все мы порой так думаем, именно поэтому художники (и вообще артистические личности) должны держаться друг друга, именно поэтому я и хочу поддержать вас! Ваш талант слишком значителен, чтобы тратить его на пустяки, и мы с вами прекрасно знаем, сколь многие считают себя гениями — «Ах, я мог бы написать великую вещь, да только времени не хватает!» — но сколь малое число людей действительно обладают талантом.

Он кивнул:

— Да, Блэки, многие в этом отношении заблуждаются.

— Моя первая девушка, Вероника Ренахен, рыжая и вся в веснушках, пролила по ночам немало слез, в итоге засыпая от усталости, потому что была гениальна, только никто не хотел этого признавать! Ведь ей тогда было всего двенадцать…

Он засмеялся, взял меня за руку и усадил рядом с собою на скамью, по-прежнему полностью игнорируя присутствие Адама, который тихонько взял стул и тоже уселся в уголке.

— Ну и что же дальше, Блэки? Ты ее трахнул?

— Нет, хотя мне ужасно хотелось. Черт возьми, я тогда совершенно не представлял, как это делается!

Он снова засмеялся.

— Вот и я так. Мне ужасно хотелось стать грубым и безжалостным наемником, да только не знал, как это сделать!

Рядом стоял небольшой столик, где аккуратно расставлены были чистые стаканы и графины с напитками. Он чего-то плеснул в стаканы, и мы с ним выпили. На «врага», то есть на Адама, он по-прежнему внимания не обращал. Это было что-то очень крепкое, вкусное и с запахом персика.

— Старый Ренахен владел ближайшим к нам гастрономом, — продолжал болтать я, — и больше всего любил рассказывать об одной еврейской даме, которая как-то раз зашла к нему в магазини попросила взвесить ей кусочек кровяной колбасы. Ренахен достал из холодильника изрядный кусок, взял острый большой нож и принялся нарезать колбасу. Нарезав с десяток ломтиков, он спросил: «Хватит вам?» «Нет, — сказала она, — еще немного отрежьте». Он нарезал еще с десяток ломтей и снова спросил: «Хватит?» «Нет, еще, еще», — велела она. Нарезав половину куска, он остановился: «Ну, теперь-то уж хватит, наверное?» И тут она говорит: «Да, теперь достаточно. И взвесьте мне, пожалуйста, на десять центов».

Кац-Ван Рин взревел от смеха.

— Ну еще бы! Какая замечательная особа! Она же просто хотела убедиться, что колбаса свежая! Типично! Ах как типично!

— И вы знаете, какая мысль пришла мне в связи с этим в голову? — сказал я. — Это удивительно похоже на нас! Ведь мы с вами — художники! — видим всего десять процентов всего богатейшего спектра, этакий кусочек из серединки — на десять центов! Скажу вам честно: разве не мечтаете вы видеть всю «колбасу» целиком? От одного ее конца до другого?

— Боже мой, Блэки! Что за мысль?!

— Однако такую возможность я и намеревался вам предложить!

— Не может быть!

— Правда, в обмен на ваше шестое чувство.

— Вы это серьезно?