Генри встал и поплелся к воротам. Краем глаза он видел, что Лукас положил коробку на колени и погладил крышку. Генри встал у железных ворот и скрестил руки на груди. Ему нравилось смотреть отсюда наружу. Так казалось, будто это место принадлежит ему, и никто другой не имел к нему доступа. Его парк, его деревья, его сверчки. Он наблюдал за людьми на террасе у Розвиты. Почти никто уже не смотрел на женщину на крыше. Все были заняты своими делами, но все же сидели так, чтобы ничего не пропустить, если события вдруг примут новый оборот. Генри была известна притягательность мрачных происшествий. Он хорошо помнил возникшее чувство, когда в детстве они с отцом проезжали мимо автокатастрофы. Это осознание, что тебе повезло. Это отчетливое ощущение того, что ты жив и наслаждаешься жизнью. Теперь он и сам встречал во взгляде прохожих это сладкое содрогание. Когда лежал на скамейке в парке и притворялся, что спит. Или когда стирал одежду в общественном фонтане. Именно поэтому он иногда садился на террасе у Розвиты и заказывал кофе, чтобы вклиниться в эту заветную идиллию и взбаламутить ее. Он ощупал карман в поисках блокнота, но вспомнил, что оставил его с вещами у скамьи. Все, что он нашел в нагрудном кармане, — это карандаш и билет на автобус, на самый короткий маршрут. Он торопливо записал: «К какой идиллии у тебя нет доступа? Хочешь ли ты это изменить?» Он сунул карандаш обратно в карман, и тут его взгляд упал на серую фетровую шляпу, висевшую на дорожном знаке перед парком. Должно быть, кто-то ее потерял. Поскольку ворота были заперты, Генри поискал длинную ветку. Он нашел подходящую под каштаном. После пары неудачных попыток ему все же удалось подцепить шляпу.

— Хорошая вещица, — бормотал он, рассматривая свой улов. — Ничего лишнего.

За спиной послышалось шуршание фантиков. Генри обернулся и увидел, как Тощий Лукас, прикрыв глаза, жует конфету и мнет между пальцами обертку у самого уха. Генри улыбнулся. Снова повернувшись к воротам, он заметил на площади двух мужчин, которых никогда раньше не видел в городе. Один постарше, с седыми, зачесанными назад волосами, и второй помладше, с темными кудрями. Оба были элегантно одеты, будто заблудились во время антракта в оперном театре. Старший с телефоном в руках беспокойно ходил туда-сюда, затем остановился и схватился за волосы.

— Porca miseria, Tommaso, — услышал Генри его восклицания. — Non ha senso. Non lo troveremo mai. Mai![14]

Генри надел шляпу и шагнул вплотную к воротам, чтобы поближе рассмотреть этих двоих. Младший, по всей видимости Томмазо, медленно огляделся вокруг, будто надеясь увидеть знакомое лицо в окнах, и вдруг застыл на месте.

— Guardi, maestro, guardi! Vede quel che vedo io?[15]

Никаких сомнений, молодой человек указал прямо на Генри и стремительно зашагал к нему. Генри был так ошарашен, что стоял как вкопанный. Мужчины уже бежали к воротам. На их лицах светились улыбки, и тем радостнее, чем ближе они подбегали. Генри оглянулся, но позади него был только Тощий Лукас, который уже растянулся на скамейке. Не может же быть такого, что эти два элегантных господина бежали к нему. Должно быть, это ошибка, они обознались.

Марен

Что-то тут не так. Марен опустила стекло и попыталась разглядеть вестибюль гостиницы, но из-за отражения в стеклянных дверях ничего не было видно. Ярис ушел туда вот уже три жутких попсовых песни назад. Перед тем как выйти из машины, Марен повернула ключ и заглушила двигатель. На улице оказалось прохладнее, чем она ожидала. Был уже поздний вечер, они несколько часов простояли в пробке перед въездом в Париж, и долгая остановка в придорожной закусочной тоже не прошла даром. Марен села на капот и закурила. Сен-Мартен отражал огни окрестных ресторанов и бистро, а террасы по обе стороны канала были полны людей. Марен огляделась по сторонам, но Эйфелевой башни не увидела. Прошла целая вечность с тех пор, как она последний раз побывала в Париже двадцатилетней студенткой. Они приехали вместе с Элли и жили в мансарде без туалета и водопровода в Восемнадцатом округе. Безрассудная Элли, у которой теперь трое детей, шкаф для нагрева посуды под плитой и живая изгородь из туи по пояс, служившая у них раньше поводом для смеха. Они провели в Париже две ночи, одну из них без сна в подвальном гей-клубе где-то недалеко от Бастилии. Огромный зал, где в клетках танцевали мужчины в одних стрингах, а музыка играла так громко, что приходилось читать по губам. Они танцевали и пили водку с клюквенным соком, Элли всю ночь целовалась с каким-то мужчиной, а после утверждала, что если мужчина гей, то изменой это не считается. На следующий день они отправились на вечеринку в галерее какого-то фотографа. Снова водка, снова громкая музыка, снова Элли с кем-то целуется. «Нужно действовать на упреждение, — сказала тогда Элли. — Либо ты изменишь, либо изменят тебе».