Читаем Провидец Энгельгардт полностью

Надежды власти на то, что мятежный отставной офицер и бывший профессор, запертый в глухой деревушке с 25 жителями, отрезанной от всех культурных центров, угомонится (а то и сопьётся) и перестанет ей противодействовать, не оправдались. Именно в этом медвежьем углу, где не знаю как насчёт медведей, а волки зимой бегали по дворам и пожирали плохо охраняемую скотину и собак, выработался первоклассный писатель-публицист, который своими письмами в журналы, изданными затем отдельной книгой, нанёс тогдашнему правящему режиму удар, которого тот не ждал и который оказался во многих отношениях более мощным, чем выступления перед студентами и даже бомбы других народовольцев-террористов. Именно отсюда, из глубины России, страна услышала голос крестьян, которого никто не хотел слышать, но когда он прозвучал из уст просвещённого помещика и со страниц популярнейшего в кругах образованного общества столичного журнала, его уже нельзя было замолчать. Тем не менее, именно Энгельгардт первым публично, в печати, заявил, что земля должна принадлежать не помещикам и не кулакам, а тем, кто её обрабатывает – крестьянам, и тем самым оказал огромное влияние на всё последующее развитие общественной и политической мысли и практики России; эта идея станет в дальнейшем стержневой в программе эсеров, а затем и большевистского Декрета о земле (тут не лишне будет заметить, что оба сына Энгельгардта и его внучка Мария активно, хотя и каждый со своей спецификой, выступали с этой идеей на практике, за что и подвергались репрессиям со стороны властей).

А сделать это было ой как непросто, в условиях бдительной всеудушающей цензуры. Вот и пришлось Энгельгардту строить своё повествование по законам драматического жанра с элементами детектива.

В первом своём письме он всего лишь описывает свой обычный зимний день, причём в самом начале оговаривается, что ни о чём, кроме хозяйства, писать не может, а значит, его мысли о дровах, навозе, сене, тёлочках… Попутно, между прочим, замечает, насколько тяжела жизнь семьи скотника Петра с женой и семью детьми, которые все, кроме совсем крохотных малолеток, трудятся, работают на помещика, на самого Энгельгардта, круглый год с утра до ночи, за нищенскую плату, которой едва хватает, чтобы скудно прокормиться. И другие завидуют скотнику, потому что в округе не просто голод, а, выражаясь по-современному, кризис: не только хлеба нет, но нет и работы, где можно было бы заработать хоть несколько копеек. Ну, и что положение крестьян в их местности вовсе не блестяще, у редкого хозяина своего хлеба хватает до нового урожая. Восхищается Энгельгардт обычаем подавать хлеб тем, кто пошёл «в кусочки», побираться, и подают хлеб, пока он есть, а когда кончается, сами идут «в кусочки». Но не подать хлеба, пока он есть – нельзя, это грех, да и неизвестно, не придётся ли самим следующей зимой идти с сумой. И всё это подаётся на фоне деревенских новостей, как любовник замужней женщины избил её, когда она попыталась прихватить ещё одного мужика, но из чужой деревни, и как сельский сход рассудил это дело. Конечно, цензору, как лицу, охраняющему интересы власти, местами читать неприятно, хотя и увлекательно, ибо открывается целый новый, незнакомый мир. Но, что тут запрещать? Если такие статьи запрещать, то журналам и вовсе надо закрываться…