Читаем Просвещенные полностью

Это тележка для мороженого из тех, что катают по городу торговцы с бубенцами, выкрашенная в белый цвет с веселеньким красно-синим орнаментом и трафаретной надписью «STARBUCKS» на боку. Тележка притормаживает, затем снова идет по течению, которое становится все сильнее. Тени на тележке двигаются. Зеленая вспышка высвечивает двух пристроившихся на ней детишек. Синяя вспышка позволяет разглядеть в них девочку лет десяти с голым младенцем на руках.

* * *

Даже сейчас, вглядываясь в темноту, он слышит удары по клавишам из далекого сна. Старик придумывает и печатает то, что должно быть сказано.

Бедный богатенький мальчик. Придется выбирать, на чьей ты стороне. Выберешь своих — встанешь на сторону тирании, братоубийства и безразличия — и никогда не будешь доволен в кругу себе подобных. Бедный богатенький мальчик. Переметнешься к другим — выберешь измену, отцеубийство, предательство — и тебя никогда не примут в кругу тех, кто не такой, как ты. Религия научила тебя почитать семью. Образование — ценить большинство выше избранных. Что-то придется сделать, Поццо. Пересидеть не удастся. Самолет приземлился. Пассажиры похлопали. Сделай глубокий вдох. Ты на сцене.

Он сидит под софитами, думая о жизненном выборе. Да, терпение — это синоним бездействия.

* * *

Я наблюдаю за их неровным ходом — тележка плывет по затопленной улице. В темноте их тени смотрятся менее тревожно, чем при вспышках, высвечивающих их беспомощность.

* * *

Даже теперь он ищет обоснования для третьего пути.

Сейчас он отважно спасет детей, переместив их на возвышение, чтоб они не утонули, а скатились обратно в свои трущобные дыры, он же останется героем, снедаемым тайной гордостью, и о его возвращении в Америку радостно возвестят фанфары, потому что он внес свою лепту и теперь может спокойно начать новую жизнь на Парк-Слоуп с податливой и юной Сэди, и с уверенностью, которую придает любовь молодой красавицы, он сядет и допишет мою биографию, и это принесет ему удовлетворение, потому что писать он станет со страстью обретшего свободу невольника, ведь, совершив это омовение, он искупил все свои грехи.

* * *

— Откроешь дверцу — машине конец, — сквозь слезы говорит Сэди. — Папа меня убьет.

Обернувшись, мы видим, что дорога, которая еще несколько минут назад была проезжей, уже залита мутным потоком.

— С минуты на минуту приедет водитель…

Я смотрю на воду. А вдруг там слишком глубоко? Представляю отца, бегущего к пылающему самолету. А что, если бы он не был таким самоотверженным? Я не хочу окунаться в этот мутный поток. Что, если бы он подумал хотя бы о своих детях? Пустое. Нам нужно верить в героев. Нам важно знать, что где-то есть люди, способные спасти нас ценой собственной жизни.

— Не надо, пожалуйста, — всхлипывает Сэди. Она вцепилась в руль, как в спасательный круг. — Тебя никто не увидит.

Лезть туда и вправду не хочется. Но я боюсь стать человеком, который никуда не лезет.

— Пойдем со мной, Сэди.

— Я не могу, — говорит она, — да и ты не обязан.