Читаем Прости нас, Нат полностью

Воздух был необыкновенно душистый, и я пошла в приемную окольным, более живописным путем. По пути мне встретились смотрители «Гроув» в защитных костюмах со смятыми черными мешками для мусора; их лица расплывались в радушной улыбке. Защитные костюмы сверкали, словно саваны у святых. Пара врачей кивнули мне в знак приветствия, как в фильмах товарищи без лишних слов кивают друг другу. Даже мрачноватый вид коттеджей без окон под нависшими ивами сегодня меня не смущал. Они были обманчиво симпатичными, но стоило подойти поближе, и глаз тут же подмечал облупленную краску и небрежную деревянную обшивку. Это были обыкновенные покрашенные сборные домишки, как передвижные донорские центры крови или кабинки для голосования. Двери всегда оставались закрытыми, и только люди в белом или в твиде бывали там в рабочие часы. Но сегодня солнце выбелило тени от деревьев, и записи птичьего щебета заглушали странное бряцанье и приглушенный стук, которые обычно доносились изнутри.

На тот момент я уже полгода числилась представителем частной программы здравоохранения «Истон Гроув», и меня вот-вот должны были перевести на четвертый этап лечения из пяти – «Становление», только тогда я бы стала настоящим членом организации. На этом этапе каждый пациент реагирует по-своему. Кто-то приспосабливался относительно легко, стойко соблюдая фитнес-план и новую диету, другие же воспринимали это в штыки. Была в нашей фокус-группе женщина – по-моему, ее звали Барбара, – так она засунула свои персонализированные планы прямо в мусорку с воплями: «Я что, за это им деньги плачу? Я эту фигню могла и в интернете скачать. Что ж вы заодно не сделали мне сраную раскладку на таро?» Барбару вывели и заперли в отдельной комнате две медсестрички в кремовых твидовых костюмах; они щелкали шариковыми ручками и старались скрыть раздражение за милыми улыбками (но получалось плохо). Барбара вернулась в группу через час, густо покрасневшая, сжимая в кулаке сложенный в трубочку файлик с теми же планами. После этого она уже ни с кем не говорила, а увещевания профессора о токсинах и основах питания выслушивала, плотно сжав губы и выпятив подбородок, как острие меча.

Большинство пациентов не доходили до четвертого этапа и исчезали, даже не помахав рукой на прощание. Как мучительно, наверное, зайти так далеко и просто не пройти отбор, чтобы тебя опять списали на больничную койку. Люди могли годами ждать, пока освободится место, но в итоге им говорили, что по первоначальным результатам или, например, телосложению они не подходят под «строгие критерии». За последние годы на «Истон Гроув» обрушилась лавина критики за косность и нежелание принимать людей из разных слоев общества. Я думала, что такая элитарность – временная мера: ведь к чему этот жесткий отбор, когда мир увядает у них на глазах? Те, кого не приняли, смотрели на нас, как будто мы скрывали генетическую тайну, но на самом деле мы понятия не имели, почему выбрали именно нас.

В первые дни на первой стадии нас водили на одни и те же процедуры – забор крови, полную диагностику сердца, УЗИ, инвазивные пробы, упражнения для развития опорно-двигательной системы, психологические тесты и генетические анализы. После некоторых ныло все тело, а подавляющее большинство оставляло странный осадок. Мы посещали «Истон Гроув» оравами по сорок человек и все вместе сидели в конференц-зале, где подавали свежесваренный кофе и груды фруктов. Каждый держал в руке номерок и ждал, когда его вызовут по табло на следующую процедуру.

Это чувство согревало изнутри, когда вокруг тебя суетится столько специалистов, стремясь узнать, что ты за человек. Два консультанта спрашивали меня о маме, и хотя от их вопросов у меня перехватывало дыхание, они участливо пожимали мне локоть и поили сладким чаем с молоком – становилось полегче. Вкус у него был странный, но к нему привыкаешь. Приторный чай, густо заправленный сливками. Выпьешь пару чашечек, и тебя будто обняли. Никогда не забуду, как Фиа, мой консультант по ovum organi, слегка кивнула, протягивая мне расшитый платочек, чтобы промокнуть мои слезы. «Оставьте себе», – мягко сказала она. Но когда время консультации истекло и я вышла из кабинета обратно в приемную, я снова ощутила одиночество. Неприкаянность. Я еще чувствовала сахар на губах, но ощущала себя совершенно разбитой, и мне так хотелось, чтобы мое имя снова высветилось на табло и следующий врач собрал меня по частям.

Нас поощряли знакомиться и общаться между процедурами, но поскольку кандидаты были на грани отчаяния, а критериев отбора никто не знал, все держали свои истинные чувства при себе, а ближних – на расстоянии. Тем временем консультанты в твидовых костюмчиках прохаживались по периметру, уткнувшись в планшеты, и кто-то то и дело, словно по рассеянности, щелкал шариковой ручкой.