А тем временем в доме каноников викарий Шюке тоже готовился к отъезду. Он собирался взять с собой всех трех лошадей, которые имелись в конюшне епископата. К этому моменту Шюке уже сумел тихонько пробраться в епископский кабинет — комнату, запертую на ключ с самого начала зимы. Там он порыскал по старым ведомостям, прихватил кошелек с золотыми монетами себе на дорогу и разыскал архивы переписки епископа.

Шюке принял решение отвезти тело своего бывшего патрона в Париж по трем причинам. Во-первых, он опасался, что местные жители могут осквернить могилу епископа, если похоронить его здесь. Во-вторых, он совершенно не доверял церковным властям в городе Пасье, в ведении которых находилась епархия Драгуан. Неизменное равнодушие тамошних прелатов к проблемам епархии Драгуан и недоверие, которое испытывал к ним покойный Акен, послужили причиной того, что Шюке решил не обращаться к ним, а направиться прямиком в Париж. В-третьих, только в этом большом городе можно было хоть что-то узнать о жизни Акена до его приезда в Драгуан. За пятнадцать лет своей службы при епископе викарий мог припомнить лишь один случай, когда епископ получил личное по содержанию письмо. Это письмо пришло из Парижа, из резиденции архиепископа, и было подписано неким Альшером де Моза. Это была вся личная переписка епископа. Шюке не оставалось ничего, кроме как ухватиться за эту тоненькую ниточку и попытаться разузнать, откуда родом был его покойный патрон, чтобы похоронить его там должным образом.

К тому же Шюке всегда горел желанием хоть немного изменить свою скучнейшую жизнь… И вот теперь у него появился шанс. Как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло.

Через час после того как Энно Ги вышел из дома точильщика Гроспарми, все было готово к отъезду и Шюке, и молодого кюре.

Монахи Мео и Абель запрягли большую крытую повозку, куда поставили временный гроб епископа и внутри которой мог укрыться от холода Шюке во время ночлега. Викарий брал с собой всех трех имеющихся в епископате лошадей: путь до Парижа был долгим и трудным.

Повозка Премьерфе и Энно Ги была попроще. В ней лежали тент, колышки и съестные припасы.

Стоял солнечный день. Молодой кюре провел последний час перед отъездом молясь в церкви.

Было решено, что повозка с гробом его преосвященства Акена покинет город после того, как уедет молодой священник, причем в противоположном направлении, чтобы не попадаться на глаза любопытным жителям города.

Абель и Мео издали осенили крестным знамением отъезжающего кюре. Шюке со своей стороны пообещал приехать навестить Энно Ги после своего возвращения из Парижа.

— Я молю Господа, чтобы он даровал вам удачное путешествие и быстрое возвращение, — сказал викарию молодой священник.

По словам Премьерфе, им с Энно Ги предстояло ехать по меньшей мере четыре или пять дней, прежде чем они попадут в деревню. Ризничий заверил, что прекрасно знает дорогу, пролегающую через три долины и четыре огромных лесных массива. Он много раз мысленно совершал этот путь в течение долгих бессонных ночей после своего возвращения из Эртелу.

Сидя на одной из скамеек повозки, Энно Ги погрузился в молитвы, не бросив даже и взгляда назад, на покидаемый им город.

«Et dixit dominus mihi quod volebat quod ego essem novellus pazzus in mundo…»[29] — думал он.

Ги знал, что после его появления в городе возникнут разноречивые слухи и что порою они будут превращаться в сущие небылицы о неком священнике, который явился неизвестно откуда и, будучи явно не в своем уме, согласился поехать в деревню, проклятую Богом. И якобы священник этот, агрессивный и опасный для окружающих человек, был немного лекарем, немного колдуном, немного волшебником и немного… призраком.

Чтобы там ни говорили друг другу по этому поводу жители города, все они сходились в одном: живым они этого кюре больше не увидят…

Часть вторая

1

Две глыбы льда, огромные, как античные культовые сооружения, плыли вниз по реке Тибр, цепляясь то за баржи, то за сваи пристани.

В Риме зима тоже была суровой. Правда, не настолько суровой и смертоносной, как в северных странах (итальянские епископы при случае с удовольствием обращали внимание на этот факт), но она все же хлестнула безжалостной ледяной плетью по Апеннинскому полуострову и другим территориям, подвластным престолу святого Петра. Людям приходилось питаться чуть ли не корой деревьев: амбары были пусты.

Как бы там ни было, в это январское утро 1284 года, как и в любой другой день, вереница сутан и прочих церковных одеяний пурпурного цвета потянулась по подернутым инеем ступенькам дворца Латран — резиденции Папы Римского. К дворцу вела огромная лестница. Внутри этого здания — в галереях, вестибюлях и залах для аудиенций — всегда толпилось множество людей. Зима была своего рода передышкой для всей Западной Европы, но отнюдь не для Рима. Военные действия между государствами утихали до весны, и Церковь пользовалась этим затишьем, чтобы напомнить о себе.