Я могла бы написать, что весь этот блог – о близости. А еще я могла бы рассказать вам историю о близости, связанную с трагической смертью моей лучшей подруги.

История эта запутанная, но вот главное.

Я побывала у матери Эмили в доме, где прошло детство моей подруги, в пригороде Детройта. Я встретилась с ее чудесной внимательной сиделкой, Бернис. Я сидела на старомодном, в розово-белую полоску, шелковом диване, а мама Эмили показывала мне фотоальбом, полный детских фотографий Эмили.

Это трудно объяснить, но когда мы вместе рассматривали детские фотографии, я почувствовала, что мне дарован момент понимания, открылось ясное окно в детство моей подруги. Пока мы с мамой Эмили вспоминали мою подругу и воздавали дань ее памяти, я почувствовала, что поняла все. Я осознала, что история Эмили вдвое интереснее, чем я могла бы вообразить.

И смогла наконец отпустить свою любимую подругу Эмили.

Дорогие мамы, пожалуйста, не стесняйтесь писать здесь о своих самых трогательных и приносящих удовлетворение моментах близости.

33

Эмили

Я всегда знала: что-то плохое должно случиться в домике. Может быть, поэтому я так боялась бывать там одна. Мне всегда чудилось, что какое-то злое… присутствие ожидает меня на застекленной веранде, где мы с сестрой провели столько ночей нашего детства, шепчась в темноте: рассказывали истории, выдумывали волшебные королевства (население: два человека), где мы могли бы поселиться навсегда и где взрослые не вторгались бы в нашу веселую жизнь и не указывали бы нам, что делать.

Наша любимая песня была “Сад осьминога”. Мы пели ее снова и снова, все быстрее и быстрее, пока горло не начинало саднить; мы смеялись и не могли остановиться. Сейчас я плачу от этой песни. Что, если одна из нас повстречала осьминога первой?

* * *

В ночь накануне моего исчезновения зазвонил телефон. Мы с Шоном спали.

– Кто это? – пробормотал Шон.

– Деннис, – сказала я.

Звонить в странное время было вполне в духе Денниса Найлона. Это означало, что у него снова запой и он на всех парах несется к очередному сроку в реабилитационной клинике. Деннис перебирал все имена из списка рабочих контактов, пока кто-нибудь не ответит. Я отвечала всегда, потому что знала: если никто больше не снимет трубку, Деннис перейдет к следующему списку: газетчиков и работников СМИ. И именно мне придется иметь дело с последующей говнобурей. Проще было утихомирить Денниса, дать ему нести всякий бред, а потом услышать, как он храпит на том конце провода. И тогда можно будет снова уснуть.

– Я поговорю с ним в прихожей, – сказала я Шону.

Я почти со спринтерской скоростью сбежала вниз по лестнице. Я знала, что это не Деннис.

– Вы готовы принять звонок от Эв за счет вызываемого абонента?

Я всегда принимала такие звонки.

Эв и Эм были нисколько-не-секретными именами, которыми мы с сестрой звали друг друга. Никому больше – никому – не позволялось звать нас так. Однажды, в начале наших отношений, Шон назвал меня Эм, и я сказала, что убью его, если он еще раз меня так назовет. Думаю, он поверил. И может быть, я именно так бы и сделала.

Мне пришлось выйти из комнаты, чтобы принять звонок от сестры. Шон не знал, что у меня есть сестра. Никто не знал. Никто, кроме матери, если она еще об этом помнит, Бернис и людей, знавших нас в средней школе. Но кому до них какое дело? Мне пришлось избавиться от множества старых фотографий. В то время я еще общалась с матерью, так что отправила фотографии ей с извинением: я много переезжаю и не хотела бы потерять их.

– Привет, Эв, – сказала я.

– Привет, Эм, – сказала она. И мы обе расплакались.