Я быстро припал к полу и съежился в тени возле входной двери. Отец прислонился спиной к алтарю, Гас подошел к нему и тоже привалился к алтарю в непринужденной позе.

— Мне и правда была нужна компания, Гас, — сказал отец. — Я надеялся, что Бог скажет мне что-нибудь.

— Например, Капитан?

Отец молчал, а поскольку свечи горели на алтаре позади него, лицо отца оставалось в тени, и я не видел его выражения. Наконец он ответил:

— Я раз за разом задавал ему одни и те же вопросы. Почему Ариэль? Почему не я? Ведь это мои грехи.

Зачем наказывать ее? Или Рут. Это ее убивает, Гас. И мальчики, они не понимают, им просто больно. Это моя вина. Во всем моя вина.

— Думаешь, Бог так поступает, Капитан? — сказал Гас. — Черт побери, это совсем не то, что ты говорил мне все эти годы. А что до твоих грехов, то ты, наверное, имеешь в виду войну, а разве не ты всегда говорил мне, что тебя, меня и всех нас можно простить? Ты говорил мне, что нисколько в этом не сомневаешься, как не сомневаешься в том, что солнце всходит по утрам. И скажу тебе, Капитан, ты выглядел при этом таким уверенным, что и меня заставил поверить. — Гас подался вперед и посмотрел на свои руки, в сиянии свечей казавшиеся бледно-восковыми. — Я совершенно не вижу, каким образом Бог, о котором ты распинаешься передо мной и всеми остальными, ответствен за то, что случилось с Ариэлью. Я не верю, что Бог станет наказывать этого милого ребенка, чтобы призвать тебя к ответу. Нет, сэр, ни на йоту не верю.

Странно было слышать такое от Гаса — обычно он подвергал сомнению все, о чем проповедовал мой отец.

— По-моему, Капитан, ты просто потерял равновесие. Как будто тебе съездили по лицу. Когда ты придешь в себя, то увидишь, что был прав с самого начала. Конечно, тебе неприятно, что я издеваюсь над твоей религиозностью, но черт меня побери, если в глубине душе я не благодарен тебе за твою веру. Кто-то должен верить. За всех нас, Капитан.

Гас замолчал, и я услышал какие-то странные и невнятные звуки, которые делались все громче и разносились по святилищу. Сначала я не понял, что это за звуки и где их источник, а потом осознал, что это плачет мой отец. Горькие рыдания вырывались из его груди и отражались от стен. Он сгорбился и закрыл лицо руками, а Гас склонился над ним и крепко обнял.

Потрясенный, я как можно тише прокрался на улицу, в ночь и ветер.

24

После смерти Ариэли окружной пресвитер предложил взять на себя заботы о ближайшем воскресном богослужении в церквях, подопечных моему отцу. Отец согласился препоручить ему раннюю службу в Кэдбери и позднюю службу в Фосбурге, но настоял на том, что богослужение в методистской церкви на Третьей авеню проведет сам.

Ветер, бушевавший накануне, разогнал сырость и очистил небеса, поэтому день выдался солнечный и ясный. Я уверен, что на службы в Кэдбери и Фосбурге пришло мало народу, потому что видел, как тамошние прихожане заполняли скамейки в церкви на Третьей авеню, чтобы послушать проповедь отца. Пришла миссис Клемент с Питером, и я удивился, когда увидел, что ее муж Тревис, одетый в помятый костюм, со смущенным видом сидит возле нее. Им, как и прочим, наверное, было любопытно, что хорошего скажет о Боге измученный горем человек. Моя мать и Джейк отказались прийти, и отец их не заставлял. Но дедушка и Лиз, хотя и были лютеранами, пришли вместе со мной, и Гас тоже. Все мы сели в первом ряду. Сорок лет миновало, а я по-прежнему хорошо помню эту службу. Хор исполнил одно из моих любимых песнопений, "Твердыня наша — вечный Бог", и все прозвучало прекрасно, несмотря на отсутствие моей матери. Лоррен Гризвольд, игравшая на органе, ни разу не сфальшивила. Отрывки из Книги Екклесиаста и Евангелия от Луки прочел Бад Соренсон. Обычно он постоянно сбивался, но тем утром читал превосходно. И мне подумалось, что все они проявили себя столь безупречно, потому что хотели сделать все возможное для моих матери и отца в память об Ариэли.

Когда пришло время отцу произносить проповедь, я заволновался, поскольку не видел, чтобы он готовился. Он взошел на кафедру и сначала просто оглядел ряды, заполненные до предела. А потом заговорил.

— Нынче не Пасха, — сказал он. — Но на этой неделе я часто вспоминал пасхальную историю. Не Светлое Воскресение, но тьму, которая ему предшествовала. Не припомню в Библии более мрачного эпизода, чем когда Христос среди крестных страданий взывает: "Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?" Мрачнее, чем его смерть, последовавшая вскоре, ибо Иисус, умирая, полностью предался Божьей воле. Но когда он решил, что его предал и покинул Отец — Отец, которому он всегда верил, которого любил глубоко и безгранично, сколь страшно было ему и сколь одиноким он себя, наверное, чувствовал. По смерти ему открылось все, но вживе Иисус, как и мы, смотрел смертными очами, ощущал боль смертной плоти и ведал смятение несовершенного смертного разума.

Я смотрю смертными очами. Мое смертное сердце обливается кровью. Мой разум в смятении.

Признаюсь, что я взывал к Богу: "Для чего Ты меня оставил?"