Но где вы сейчас? Я давно живу здесь, но до сих пор не понимаю, зачем вам понадобилось приезжать сюда. Хотя я и сама не знаю, зачем отправилась в эту страну, — может быть, из-за вас? Признаться, я не уверена. Ваше лицо я вижу неясно. Сколько я ни старалась воссоздать его в памяти, ничего не получается. Наверное, это из-за лекарств.

Я вспомнила сгустки крови, которые когда-то унесла вода; те красные комочки были частью меня. Мне слышится смех мужа и приветливый голос матери. А ведь я решила все забыть, все… И теперь настало время возвращаться туда, в теплую гробницу. Туда, где я жила. Теперь мне можно немного отдохнуть. Кажется, кто-то зовет меня. Это, случайно, не вы? Ах, какое горячее солнце этой весной…

11

Мне чудилось, что мой брат стал совершенно другим человеком. Он, словно деревенский дурачок, надев нарукавную повязку, бегал по «Дон Чхун Хо» и везде совал свой нос. Если кто-то устраивал ночные посиделки, он опрометью несся в камбуз и возвращался с самой разнообразной снедью, какая только попалась ему под руки; а если кто-то начинал поносить капитана, он мчался, чтобы взять того за шиворот и хорошенько встряхнуть.

Члены экипажа, поощряя такое поведение брата, не успевали менять ему нарукавные повязки. Все тягостные обязанности, вся грязная работа теперь доставалась ему.

Когда мы заходили в порт Хуньчуня, он шлялся вместе с Санвоном, напиваясь до поросячьего визга и снимая проституток, или тайком пересекал границу, проходящую по реке Туманган.

Такая активность, с одной стороны, говорила о том, что худшее для него осталось позади, но с другой — он словно бесновался от отчаяния; я не мог ни контролировать его, ни предложить ему поддержку. Ведь лишь со мной он по-прежнему держал себя холодно и равнодушно.

Когда мне удавалось вырваться, я садился в автобус и мчался в Яньцзи к моей Ёнок. До самого отплытия я лежал в ее объятьях и вел бесконечные разговоры о брате и его цирковых номерах, о времени после полудня, когда мне случалось задремать под шелест весеннего ветра, обдувавшего цветущие деревья, о матери, навечно уснувшей под лагерстремией. Она внимательно слушала меня и с нежностью гладила по волосам.

Когда я засыпал рядом с ней, мне снились мать, брат и девушка. В моих грезах стояла весна, щедро сыпавшая лепестками цветов, и я каждый раз возвращался в эти яркие дни. Иногда мне являлся образ мужчины, уплывавшего в море на маленьком плоту.

Пока я наслаждался ласками Ёнок, прошла зима и наступила весна: повсюду распустились цветы. Вся плантация фруктовых деревьев вспыхнула белым цветом — то цвели сагвабэ. Дул теплый весенний ветер. Откуда-то издалека доносился голос Ёнок. Весна вернулась в мир, когда я уже отчаялся ждать. А вместе с весной ко мне вернулся и брат.

Игра с глупыми нарукавными повязками когда-нибудь должна была кончиться, — это было лишь делом времени. Люди устали от клоунских выходок брата, чувствовали себя неловко из-за его чрезмерной преданности и навязчивости. Теперь они хмурили брови, вставали и уходили, едва он начинал кривляться. Брат же, видя это, становился еще более угодливым и прилипчивым. Если на него не обращали внимания, он злился, а когда что-то было ему не по душе — хватал все подряд и расшвыривал куда придется. В конце концов он страшно надоел всему экипажу корабля своей драчливостью и наглостью, благодаря которой он мог в любое время дня и ночи заявиться хоть на мостик, хоть в машинное отделение. После того как он в третий раз схватил капитана за воротник, тот выделил ему отдельную каюту. Получив в свое распоряжение собственное помещение, брат снова замкнулся в себе.

Но он вернулся. Он вернулся ко мне прежним братом, который ничего не мог сделать без меня. По крайней мере я так думал, глядя, как он спокойно лежит возле меня. Он только сейчас, кажется, осознал, что ему безопаснее находиться рядом со мной. Помотавшись от Кореи до Китая, он в конце концов возвратился ко мне. И я успокоился.

В природе цвела весна, но на «Дон Чхун Хо» все еще лютовала зима. Жесткий контроль на таможне не давал послаблений. Строгая проверка товаров и четкие ограничения по весу приводили к тому, что люди сворачивали челночный бизнес. Сократился не только объем сельскохозяйственных продуктов, перевозимых за границу, но и самих тайгонов на корабле тоже, кажется, стало меньше.

Мрачную атмосферу траура, царившую на судне, оживила русская цирковая труппа, возвращавшаяся на родину с гастролей. Артисты возвращались гораздо позже намеченного срока: приходилось продлевать гастроли из-за того, что было мало зрителей.