Читаем Пропасть полностью

В Туапсе мне повезло — я нашёл товарный вагон, гружёный большими, тяжеленными ящиками, окованными железом. На ящиках была маркировка, сообщавшая о том, что они следуют из Риги в Батуми, на электроламповый завод — и дополнительная надпись: "подлежат возврату". А так как ящики были пустые, то я понял, что они, после выгрузки из них каких-то причиндалов, следуют возвратом в Ригу. Вот и отлично. В ящике сухо, не дует. Крышка (на петлях, подобно крышке сундука) закрывается плотно — никто тебя со стороны не увидит. И таких ящиков в вагоне много — поди догадайся, что в одном из них кто-то есть. Покатил я в Прибалтику…

В Батайске вагон дважды спускали с горки. При ударах "моего" вагона о другие, возникала грешным делом мыслишка — не вылететь бы нахрен отсюда вместе с ящиком! Это до какой же всё-таки степени нужно не шурупить в экономике, "забив" и на вагоны, и на грузы в них содержащиеся — чтобы додуматься спускать поезда с горок, равнодушно глядя как вагоны со зверской силой бьются друг о друга, порой даже подскакивая от ударов!..

Товарняк — не пассажирский экспресс. На какой-нибудь узловой станции он может и весь день простоять. А кушать-то что-то надо. На небольшом полустанке, где поезд ждал встречного, я вылез и пошёл искать пропитания. Это была уже Белоруссия.

Возле одного из домов были слышны голоса, особенно громко звучавшие в вечерних сумерках. Подойдя ближе, увидел двух не совсем трезвых граждан — молодого и пожилого. У пожилого был разбит нос, кровь растеклась по рубашке. Но он с пьяным задором не обращал внимания на подобный пустяк и крыл матом молодого, размахивая руками. Молодой стоял набычившись и видимо готов был продолжить кулачную обработку несговорчивого оппонента. Но к тому времени я уже не просто хотел кушать — я зверски хотел жрать, у меня суток трое корки хлеба во рту не было. Поэтому, не особо смущаясь перебранкой двух пьяных белорусов, подошёл и попросил какой-нибудь еды. Молодой кивнул на супротивника: "Я что, я сам тут пришлый, он тут хозяин…" Пожилой прекратил словоизвержение, похлопал глазами, поскрёб в затылке: "Ну чё я дам? Ну сала дам, яиц дам, молока дам, хлеба… А больше чё я дам?.."

— "Ну давай и то, и другое, я человек не гордый, шашлык не прошу!"

Пустой желудок прибавил нахальства.

Молодой тем временем испарился.

Мужичок попёрся в какую-то пристройку и, то-ли по доброте душевной, то-ли с пьяных глаз, или на радостях что конфликт не увенчался дополнительным мордобоем, вынес мне здоровый шмат сала, кучу варёных яиц, каравай хлеба и банку молока. Уж не знаю, что они там обо мне подумали. Может решили что я охраняю груз на одном из вагонов? Впрочем — главным для них было окончание драки, а не моя персона.

Пропустив встречный поезд, товарняк тронулся. Теперь я был сыт — и у меня ещё оставался порядочный кусок сала.

Утром, проснувшись, некоторое время не мог понять — сплю я или нет и где вообще нахожусь. Мне перед этим снилось, что я разговариваю с матерью и она расспрашивает меня о побеге из армии, а я ей отвечаю…

Впоследствии, много позже, довелось узнать, что перед этим ей сообщили о моём дезертирстве и ночью она обо мне думала и молилась. Именно той ночью. И хотя она находилась в Красноярском крае, а я спал в гробообразном ящике, в вагоне поезда, полным ходом идущего по белорусско-латвийскому порубежью, мысленно мы с ней соединились ничуть не хуже чем по телеграфной линии. Даже лучше — ведь я видел перед собой её лицо! Пусть мне после этого кто-нибудь докажет, что таких явлений как телепатия и передача мыслей на расстоянии, не существует!

Сбросив сонное оцепенение, я приподнял крышку ящика и увидел вдали характерные остроконечные крыши, несвойственные большинству русских городов. Как-то сразу скумекал, что поезд въезжает в Ригу. Меня совсем не устраивала перспектива вылазить из вагона под удивлёнными взглядами железнодорожников и грузчиков. Поэтому, как только товарняк маленько замедлил ход, проезжая мимо одной из пригородных платформ, я спрыгнул на ходу, мысленно послав на три буквы многочисленных пассажиров, ожидавших на той же платформе электричку. Благо, рядом находилось какое-то кладбище, в расположение которого я и нырнул. А латышские кладбища — это поэма! Я не видел в Москве самых лучших парков, которые были бы столь же заботливо ухожены, засажены цветами, уставлены скамейками для отдыха, вдоль великолепных дорожек. Тот кто хочет узнать, каким может быть самый уютный городской парк — пусть посетит латышские кладбища…