Читаем Прокаженные полностью

Но, может быть, больные и есть самая настоящая личная жизнь? Семья. Он ее почти не видит, не знает. Он знает только то, что все его жалованье до копейки отдается жене. Полтора дня в неделю — дома. Вот и вся личная жизнь И вспомнил Сергей Павлович студенческие годы — годы тяжелой борьбы с жизнью за пятикопеечную французскую булку и четверть фунта колбасы, затем — врачебную практику в этом вот городишке, потом заведование больницей в отдаленном селе и, наконец, женитьбу. И вот ему уже сорок восемь лет. И жизнь пролетела с поразительной быстротой, невидимо, и на всем ее пути ни одного яркого, ни одного оставшегося в памяти огонька.

— Личная жизнь, — усмехнулся он, заметив впереди жалкий бульварчик и кино, у которого он встретился с «шефом».

Несмотря на поздний час и праздничное время, «проспект» казался пустынным, унылым.

На бульваре стояли большие лужи. Вот закрытый ларек — «Лимонад и другие прохладительные напитки». Около кино стоит озябший человек в кепке, рассматривает полуоборванную афишу.

Вот улица, где он прожил когда-то пять лет — еще до женитьбы.

Одноэтажный домик с четырьмя окнами. Все — как было много лет назад. И древний клен ничуть не изменился. Около дома скамеечка, на которой по ночам сидели влюбленные пары. Сколько счастья и радости видела она, какие слова слышала! Даже один раз и он посидел на ней с Антониной Михайловной, но тогда жена была совсем молоденькой и казалась Сергею Павловичу самой замечательной, самой красивой девушкой во всем мире. От скамеечки остались только два полусгнивших, обгрызенных годами столбика. На этой вот двери висела дощечка: «Доктор С. П. Туркеев. Кожные болезни». На двери сохранился еще след от дощечки. «Значит, с тех пор ни разу не красили», — подумал Сергей Павлович.

Он бродил долго по безлюдным улицам. Дойдя до окраины, повернул обратно, пошел какой-то широкой улицей с редкими домиками и огромными дворами. Он увидел старинный, покривившийся дом с шестью окнами на улицу, с большим садом во дворе. Пять окон закрыты наглухо, и только одно открыто.

Туркеев остановился перед парадной дверью.

«Доктор Геннадий Гурьевич Превосходов. Женские болезни. Прием от 4 до 8»

«Вероятно, нет дома», — подумал Сергей Павлович, но решил все-таки позвонить.

Дверь долго не открывалась. «Наверное, на службе».

Туркеев хотел уже отойти от двери, но в это время послышались шаги, кто-то изнутри принялся возиться с засовом. Дверь открылась.

— Можете ли вы принять больную женщину? — улыбаясь, спросил Туркеев.

— Нет, Сергей Павлович, таких женщин, как ты, я пока еще не принимаю! — засмеялся Превосходов, радостно протягивая старому приятелю руки и втаскивая его с крыльца в коридор. — Тебя-то я не ожидал никак! — весело говорил он, осматривая Туркеева со всех сторон. — Ну, чего стоишь? Проходи. А у меня, понимаешь, никого дома. Один как перст. Прислугу и ту отпустил. Это хорошо, что ты надумал заглянуть. Очень хорошо, молодец, ей-богу… Ну, проходи же!

Туркеев давно знал Превосходова как самого популярного гинеколога в городе и завязал с ним приятельские отношения со времени родов у Антонины Михайловны.

Он вгляделся в него: что-то грузное, замедленное было в движениях Превосходова — этого изящного еще двенадцать лет назад, «модного» и популярного гинеколога. Сергей Павлович взглянул на его обтрепанные брюки, сильно поседевшую голову, на отвисший подбородок, подумал. «Однако подвело же тебя, братец мой… А ведь как ты кружил еще совсем недавно головы нашим красавицам… А теперь, вишь, подбородок… Да, старость».

Ему вспомнилось, как в тринадцатом году весь город, захлебываясь от восторга, толковал о скандальном романе между Превосходовым и женой начальника гарнизона — гордой, недоступной красавицей. Потом ходили слухи, будто между Превосходовым и полковником состоялась дуэль. Говорили, что дуэль кончилась только царапиной на руке Превосходова, не любившего, впрочем, вспоминать об этом эпизоде. Туркеев знал: если Превосходов принялся бы вспоминать о всех своих романических приключениях, им не было бы конца.

И вот — отвисший подбородок, под глазами — мешки, морщины на щеках.

Здравствуй, старость!

— Ты даже не представляешь, как я рад тебе, — тащил его Превосходов за рукав. — Все проказничаешь? — засмеялся он. — Проходи-ка вот сюда и садись, а я что-нибудь соображу. Погодка-то, — покосился он на окно.

На дворе шел дождь, нудный, унылый, точно из сита. Лоснились огромные клены с редкими желтыми листьями на макушках. У стены старого плетеного сарая, нахохлившись, сбившись в кучу, сидели куры.

— Ты, брат, мокрый, как мышь, — оглядел Превосходов Туркеева. — А я только что вытопил печь. Раздевайся, суши пальто. Как Антонина Михайловна?

Цветет?

Туркеев ничего не ответил, шагнул через порог. Он очутился в длинной, узкой комнате, заставленной всяким хламом. Тут лежали какие-то коробки, склянки, бутылки, у стены — маленькая полочка с книгами, угол потолка отсырел. У окна — письменный стол, рядом — старое, с прорванным сиденьем кресло, несколько стульев.