Очки доктора Туркеева недоуменно метнулись к кучеру, потом к Ромашке.

— Да зачем же тебе город понадобился?.. Ну, это я вам доложу… — заключил он так, будто перед ним стояла целая группа слушателей.

Ромашка стоял у дороги и рассматривал пойманную «саранчу». Он принял такой вид, будто весь эпизод нисколько его не касается, будто его самого интересовало только одно — почему ворочается еще «саранча», когда у нее нет ни ног, ни крыльев?

— Нет, батенька, ты садись вот сюда… Садись, и поедем… Так не годится, батенька мой. За это тебе надо дать березовой каши.

Ромашка молча и покорно полез в фаэтон…

15. Дети

С тех пор как его прогнали в последний раз со здорового двора, Ромашка стал враждебно относиться к той половине лепрозория. И белые дома, и люди в халатах, и даже красивые цветы в клумбах казались ему теперь чем-то холодным и фальшивым, будто во всем этом таилось нечто злое и бессердечное.

Все, что связано было со здоровым двором, теперь вызывало у Ромашки приступы жестокости и озлобления. Когда он поколотил Любочку Уткину, мать избила его, будучи убеждена, что мальчишка слишком разбаловался. Мать не знала истинных причин, побудивших Ромашку избить девочку.

Вопреки общим правилам Любочке разрешался беспрепятственный вход на здоровый двор. Туда пускали ее по простой причине: она была единственным здоровым ребенком на больном дворе, если не считать Ариши Афеногеновой, родившейся всего год назад и не проявлявшей пока никаких признаков заболевания.

Любочку любили одинаково и там, и здесь, любили за ее вдумчивость, за чистое, серьезное личико и еще за то, что она была здоровенькая.

У Федора и Авдотьи Уткиных были две девочки: шестилетняя Любочка и четырехлетняя Нюрочка. Нюрочка болела, ее лицо было покрыто темными пятнами, и, может быть, потому, что была она «прокаженненькая» родители любили ее меньше, чем «старшенькую». В Любочке родители не чаяли души. Мать ухаживала за ней, как за игрушкой. В доме она была барынькой, мать старалась получше одеть ее, всячески прихорашивала, заботилась о каждой мелочи ее туалета.

Девочка составляла предмет гордости матери. Ведь она была здоровенькая! Ее часто приглашали туда, на здоровый двор. Там забавлялись девочкой и уделяли ей внимания больше, чем всем остальным детям.

Восторг матери передался и Нюрочке. Маленькая смотрела на сестру такими глазами, будто видела в ней божество, к которому нельзя прикасаться. Она не предъявляла родителям требований, чтобы они и к ней относились с таким же вниманием, как к ее старшей сестре. Только один раз Нюрочка заявила претензию на такой же бант, каким украсила мать Любочкины волосы. Этот бант Любочке дала Вера Максимовна, но, узнав о возникшем конфликте, она подарила бант и Нюрочке.

И вот однажды Ромашка, встретив Любочку на меже двух дворов, поколотил ее.

— Это тебе за то, что ходишь туда, — пояснил он, — а если еще пойдешь, я тебе и еще дам.

Любочка пожаловалась, и Ромашка был отхлестан хворостиной, после чего решил больше не трогать девочку. Все остальные дети прокаженных относились к ней дружелюбно и не питали никаких враждебных чувств, Андрюшка стеснялся ее, чувству я к ней странное уважение, выражавшееся при встречах в нежелании разговаривать с ней. Он не одобрял поступков своего брата, и Андрюшку охватил истинный восторг, когда мать высекла Ромашку.

Андрюшка относился с уважением к Любочке еще и потому, что та изредка угощала его конфетами, которыми снабжала ее Вера Максимовна. Она подходила к Андрюшке и совала ему конфетку. Он смущался, отворачивался от нее, но конфеты все-таки брал и старался не попадаться с ними на глаза Ромашке.

Четырехлетнюю Нюрочку Уткину, так же как и ее ровесницу Лизу Афеногенову, Андрюшка почему-то не побил, может быть, потому, что они всегда были грязные и, кроме неприятностей, ничего ему не доставляли. Они всегда старались его обидеть и жаловались матери каждый раз, как только он забирался в пыль. К тому же девочки называли его «поросенком».

Лиза Афеногенова родилась здоровым ребенком, таким же, как и Любочка.

Фрося, ее мать, была уверена что девочка прокаженной не будет и, когда вырастет, ее нужно будет отправить учиться в город. Мать купала ее не меньше пяти раз в день, как будто хотела смыть с нее таинственную заразу. Она носила ее почти ежедневно к Туркееву, и тот каждый раз подтверждал: девочка здорова. Но где-то в глубине сердца у Фроси тлела постоянная тревога: она ожидала появления зловещих признаков. Тем не менее ей хотелось быть счастливой, и когда она купала дочь, то всегда приговаривала:

— Вот подрастешь и поедешь, красавица моя, в город… Я не оставлю тебя тут.

Но Гавриил Афеногенов — муж Фроси — держался иного мнения. Он говорил: у прокаженных не может быть здоровых детей. Говорил он это, может быть, потому, что хотел застраховать себя или подготовить на случай, если Лиза действительно когда-нибудь заболеет, и в то же время в глубине души Гавриил все-таки утешал себя: может быть, «обойдется». Он склонялся к мысли «отдать девочку в люди», отвезти ее в город и определить в приют. Но мать медлила.