Читаем Прокаженные полностью

— А так. Это, батенька, делается просто, быстро… Рраз — и готово! Помогите-ка разобрать чемодан. Осторожнее, там вам духи, не разлейте… Ух! — опустился он в изнеможении на диван. — А съездил я, батенька, все-таки хорошо, честное слово. Но приехал — и рад: наконец-то дома. И никуда больше не хочется. Да, совсем забыл, как ваши дела?

— По-моему, неплохо, — отозвалась Вера Максимовна, бережно выкладывая из чемодана пакеты.

— Я так и знал, — улыбнулся он ей и задумался.

— Откуда вы это знали?

— Знал, батенька. Чутье меня очень редко обманывает, — он наблюдал за ее движениями. — Вот еще месяца три последим за вашей историей, а там, может быть, и кончим совсем.

Вера Максимовна ничего не ответила, вынула маленький сверток, догадалась, что это и есть духи, о которых говорил Сергей Павлович.

Подбиваемая нетерпением, развернула сверток; в нем лежала изящная коробочка.

Открыла и чуть не вскрикнула от радости, необычайно взволнованная вниманием Туркеева.

— Сколько, Сергей Павлович, прикажете уплатить?

— За что?

— За духи.

Он махнул рукой.

— Оставьте. Это вам от меня. Может быть, когда-нибудь вспомните старика, — и какая-то грустная нотка прорвалась сквозь его добродушно-веселый тон.

— Сергей Павлович, вам не жалко?

— Чего? — удивился он, посматривая на духи.

— Ну, как вам сказать… Вот того, что произошло в вашей семье?

Он уставился на нее, точно не понимая, затем поднялся, заложил руки в карманы, принялся шагать по кабинету. Остановился. Опустил голову, подумал.

— Позавчера я услышал в вагоне одну смешную сказочку, — вдруг засмеялся он. — Даже записал. Подождите минуточку, — полез в карман, достал книжечку, отыскал запись, принялся читать: — Жили-были три японца: Як, Як-Циндрак, Як-Циндрак-Циндрони…

— Жили были три японки: Ципка, Ципка-Дрипка, Ципка-Дрипка-Лямпомпони, — продолжила сказочку Вера Максимовна и тоже засмеялась.

— Ишь ты, тоже знаете. А я думал — открыл Америку… — И стал серьезным:- Нет, — сказал он, отвечая на вопрос, — только вот с дочуркой… — и опустил голову.

Вера Максимовна почему-то обратила в эту минуту внимание на плечи Сергея Павловича. Они были непривычно опущены, точно лежала на них какая-то тяжесть.

— Вот тебе и Ципка-Дрипка, — сказал он и, взглянув на нее, смутился, видимо, заметил грустное выражение ее глаз.

Потом опустился на диван, но не утерпел и тотчас же поднялся, напуская на себя веселое добродушие. Пощипывая бородку, принялся шагать.

— Нет, я нисколько не жалею, что прокатился в Москву, — проговорил он так, будто его упрекали за эту поездку. — Я считаю, что это самый выдающийся съезд, самый интересный. Главное, все горели единодушием, ибо заглянули правде в глаза, ибо вещи назвали их именами и установили истинную цену такой глупости, как страх перед собственной тенью. А до сего времени только и делали, что сомневались: а можно ли, а целесообразно ли, а стоит ли, а не опасно ли, а где гарантии, а не получится ли чего? То да се… И ни у кого не было храбрости до сего времени сказать ясно и просто: да или нет… А тут сказали единодушно: да.

Он сделал несколько шагов, протер очки.

— Теперь нам уже не придется краснеть ни перед какими Европами — мы имеем все основания сказать, что советская лепрология идет впереди них, ибо она первая заглянула в самую суть… Пусть все увидят, что мы не трусы и не рабы догматов. Да! Если бы вы только видели, с каким воодушевлением принято было предложение о свободном проживании прокаженных, формы болезни которых не представляют опасности для окружающих. Ведь глупо же, на самом деле! — продолжал он, горячась. — Не каждый из тех, кто имеет внешние признаки — скажем, пятна, или язвы, или опухоль, — способен нести заразу. И тем не менее всех стригли под одну гребенку, Всех в одну кучу… Сложилось мнение: дескать, каждый прокаженный опасен, ни одного нельзя оставлять там, где все!

А съезд сказал: можно. Если бактериологическое исследование не обнаружит бактерий — можно! Из этого вытекает, батенька, то, что стена между прокаженными и обществом зашаталась, и зашаталась основательно. К черту тысячелетнее варварство! И завтра если не всех, то половину мы будем лечить в городских амбулаториях. Это значит: таким местам, как наши дворы, приходит конец! Хорошо сказано, твердо сказано, как должны говорить большевики, ясно, откровенно, без всяких вуалей, — продолжал говорить он, все еще расхаживая. Потом сел, задумался.

— Вы, вероятно, устали с дороги, Сергей Павлович?

— Я-то устал? — и махнул рукой. Наоборот, славно прогулялся! Но вы не хотите меня дослушать.

— Очень хочу.

— Так вот, о чем я? Ага, — вспомнил он, — представьте, какая прелесть!

Съезд постановил перевести строительство гиганта на Кубань. Да, на Кубань, черт возьми, в семи верстах от железной дороги, близ станции Холмской — есть такая станция на Кубани. Единогласно решили, Наркомздрав согласился. Теперь понимаете, какой мы сделали шаг? А вы спрашиваете — устал ли я?