Леонид Смирнов

Проигрыш

1

Питер Брусенс сидел у самой двери в кабину самолета. Знал, что лететь еще долго, но волновался и против всякой логики ждал — вот-вот откроется дверь, выйдет командир, скажет: «Мы у цели». И надо первому ринуться в грузовой отсек, проследить, чтоб твои контейнеры с яркими надписями на сарджанском «Не кантовать! Осторожно, стекло!» пошли на выгрузку первыми и не пострадали от толчков и ударов.

Напротив Питера на узкой жесткой скамейке дремал, прикрыв хитроватые узкие глаза, второй нейротравматолог Цойбален. Группа психосоматиков расположилась правее, за откидным столиком. Чтобы скоротать время, они резались в электронное домино. Реаниматорщики и гипотермисты сосредоточенно играли в «слова», закрывая друг от друга листки с текстом, смеясь и споря, когда натыкались на медицинский жаргон.

Отряд состоял из сорока трех врачей и семи автологов. Автологи держались особняком, оккупировав самый дальний угол пассажирского отсека. Врачи по временам настороженно поглядывали на них и качали головами — было от чего. Вскоре после старта автологи разделись до пояса и принялись играть в «больницу». Это были рослые молодые парни, до черноты загорелые, на зависть мускулистые — настоящие атлеты. Они тащили из шапки листочки с названиями болезней, по очереди ложились на скамейку и всего за несколько минут вызывали в себе выпавшую по жребию болезнь. Затем больной самоизлечивался. Качество исполнения тщательно проверялось. Замеряли время, сравнивали с официальными мировыми рекордами, с рекордами бомбейской школы. До врачей доносилось: «Ну, ты силен! Обалдеть можно! Ти-тан!» Особенно страшно выглядело излечение «наружных» поражений: тяжелых форм аллергии, экзем, рожистого воспаления, рака кожи…

— Специально провоцируют, что ли? — наконец, не выдержав, подал голос Кройцер, плотный лысый реаниматорщик. — Мучения превратили в игру! В мазохистское наслаждение… Не по-людски себя ведут, дикость какая-то! А с виду такие же люди! Тоже ведь мать родила.

— Отъединились они от векового общемедицинского русла, насаждают какие-то шаманские, знахарские методы! — поддержал его смуглый курчавый психосоматик Мустафи. — Думаю, легализация автологии все-таки ошибка, если вообще не наша беда. Ведь недаром же Федерация здравоохранения в свое время запретила лечить собой!

— Вы что, братцы, всерьез? — отложив недочитанную книгу, вмешался в разговор главный врач отряда, седой уже человек с глубокими синими глазами на кирпичном лице. — Легче всего отринуть то, чего не понимаешь. Вы не только отвергаете чужой метод, вы вдобавок сомневаетесь в компетентности секретариата Федерации! Не ожидал ни от вас, Август, ни от вас, Салем, никак не ожидал. — Главврач перевел взгляд на автологов и грозно сказал: — А вы, коллеги-чудодеи, словно бы в вакууме живете! Могли бы как-нибудь по-другому тренироваться, народ у нас консервативный подобрался, с непривычки дрожь пробирает…

— Иначе мы форму потеряем, — возразил лидер семерки Геннадий Квашнин. — Потерпите уж, быстрее привыкнете. Привыкать-то все равно придется. — Глаза у него были веселые.

Питеру вдруг вспомнился его опустевший после ухода жены дом. Болезненно захотелось с кем-нибудь поговорить. Может быть, Цойбален почувствовал это, шевельнулся и открыл глаза.

— Ты никогда не лечился у них? — спросил Брусенс. Нейротравматолог покачал головой.

— А вот мне пришлось… До старости не забуду… Пятнадцатый мне тогда шел. Выпросил я у соседа гоночный велороллер. Как сумел уломать — не знаю. Ныл очень, наверное. Умопомрачительно красивая штука, скорость сто семьдесят, мечта всех мальчишек! Завидовали мне страшно. Я никого и близко не подпускал. Дрожа от нетерпения, вывел машину на трассу, разогнался, не удержал равновесия и на повороте, конечно, грохнулся. Велороллер — на меня, руку затащило в передачу — открытый перелом с кучей осколков, все, что ниже плеча, — мешок костей на липочке…

Пришел в себя уже в больнице. Как назло, хирург на операции. Отдали меня застоявшемуся без дела автологу. Лежу в палате. Рука в лечебно-амортизационном пакете. Комната затемнена, никаких больничных запахов. В центре здоровенная никелированная скульптура с приборным щитком на боку. Влетает розовощекий детина лет двадцати пяти с огромными бицепсами. Поглядел на меня с нескрываемым удовольствием, даже крякнул — не удержался и говорит: «Как же тебя, братец-кролик, угораздило? Знаю, знаю, — подмигнул, — гонщиком хочешь стать — красивое дело! А людей лечить не желаешь? Жаль! Интересная штука, скажу я тебе… А вот это, брат, Трансформатор, слышал о таком?» Я шепчу еле-еле: «Угу». Он смеется: «Не-а. Это не тот, не электрический. Этот переносит болезни, сейчас сам увидишь. И не бойся: не больно, слово даю!»