Читаем Прогулка полностью

Бен подошел к ступенькам, ведущим на виллу, и взмахом руки пригласил Циско последовать за ним.

– Пошли. Спешки нет никакой. Мы можем и отдохнуть немного.

Вилла оказалась открытого типа с тремя спальнями. Во внутреннем дворе стоял роскошно накрытый стол: манго, ананасы, оливки, блюда с нарезанной моцареллой, крупными и сочными помидорами, охлажденными хвостиками омаров, огромными кусками ростбифа, цельными копчеными лососями длиной со скамейку и кувшины со свежевыжатыми соками всех известных науке цитрусовых.

А еще там стояло пиво. Холодненькое. В банках и бутылках. Бен даже не взглянул на яства. Ему хотелось пива. Он схватил две бутылки, сорвал с них пробки, разделся до трусов и с разбега влетел в залив. В пиво попало немного соленой воды, но от этого оно сделалось даже вкуснее, когда он глядел на закат, отражавшийся в сверкающих водах океана. Скинувший рубашку Циско робко подбежал к нему и навытяжку встал в воде, потому что не умел плавать. Бен приподнялся, и они чокнулись бутылками.

– С Рождеством, – сказал Бен.

– Откуда ты знаешь, что сегодня Рождество?

– Не знаю. Но все равно с Рождеством.

– И тебя тоже.

Они залпом осушили бутылки. Циско указал на ответвление тропы, шедшее вдоль берега залива.

– Завтра утром я отправлюсь в путь.

– Так скоро? Тебе бы лучше побыть здесь да хорошенько отдохнуть. Ты выглядишь хуже некуда.

– Нет. Господь и моя королева зовут меня в дорогу. Я не стану тут отдыхать ни секундой больше, чем понадобится. – Он повернулся к Бену. – Знаешь, нужно кое-что сказать, прежде чем мы никогда не увидимся.

– Ну, я тоже тебя люблю, Циско.

– Нет, совсем не это. Я не хочу, чтобы наша дружба тянулась дальше. Я не хочу, чтобы она увяла и умерла. Она закончится здесь, крепкой, как никогда. И это хорошо. Я не хочу быть рядом с тобой слишком долго, чтобы тебя не разочаровать.

– По-моему, все вышло бы как раз наоборот.

– Это невозможно. Ты сделал честь своей семье.

– Циско, честь для меня вообще ничего не значит. – Он снова сел в воду и высунул оттуда пальцы ног. Потом пошевелил ими, словно здороваясь с собой. – Ты знаешь, я больше не могу даже вспомнить, как выглядят мои дети. Я куда лучше помню наши с ними рисунки, чем их самих. Я пытаюсь их себе представить и знаю, что все не так. К тому же прошло много лет. Даже если я к ним вернусь, они будут не теми детьми, которых я знал, а я буду не тем папой, которого знали они. Наверное, у них даже цвет волос изменится. И мы сделаемся совершенно чужими людьми. Мне так долго хотелось домой, Циско. Но теперь я знаю, что дом неузнаваемо изменился. Понятия не имею, что сказал бы своей жене, доведись увидеть ее прямо сейчас.

– Тебе не нужно ничего говорить. Это любовь. А любви не нужны объяснения.

– Не знаю, дружище. Я до смерти напуган. Бьюсь об заклад, мне куда комфортнее шагать по этой окаянной тропе, чем находиться дома. Тропа раздавила меня. Ты знаешь, насколько это все шиворот-навыворот? Я понятия не имею, что мне делать с самим собой. Единственная причина того, что я еще жив, – чистая привычка.

– Это делает тебе честь.

– В выживании нет никакой чести. Это лишь то, что ты обязан делать. Половина людей, выживших в каких-то бедах, даже не знает, почему или как им это удалось. Уверен, что я-то точно не знаю. «Честь» – просто слово, которое люди выдумали для само-удовлетворения и самооправдания. Тебе может сойти с рук все что угодно, стоит сказать, что ты проделал это с честью.

Испанец не ответил. Вместо этого он вернулся на виллу, открыл еще пару пива и принес бутылки на берег. Они выпили дюжину пива на двоих, прежде чем солнце наконец уступило натиску двух лун, и их окутал куда более безопасный мрак ночи: прохладный, открытый и ласковый, сопровождаемый криками попугаев в простиравшихся позади них джунглях.

В ванных комнатах виллы друзья обнаружили чистые полотенца, бритвы и ножницы, так что оба помылись и побрились (Циско оставил себе длинную эспаньолку), а потом отправились спать. Когда Бен закрыл глаза, сон стеной оградил его от всего. Никаких сновидений. Никаких кусков прошлого, требующих изменений. Только отдых, и все.

Наутро Циско принялся настаивать, что ему пора в путь. Испанец оставался исхудавшим и уставшим после побега из пустыни, но происходящее по-прежнему представлялось ему великим приключением и миссией: новый загадочный континент, который он вскоре откроет всей Европе. Как бы Бен ни пытался убедить его в обратном, Циско оставался одержим желанием найти сокровища.

Они стояли у расходящейся по трем направлениям тропы и прощались. Бен протянул ему ключи от грузовика.

– Ты уверен? – спросил Циско.

– Да. В том времени, откуда я, все водят машины. Не вижу причины, почему бы тебе не сообразить, что к чему. Ты уже, наверное, лучше, чем большинство водителей из Мэриленда.

Циско забрался в кабину и ухватился за руль, закрыв глаза и наслаждаясь выпавшей ему властью.

– Запомни, – сказал Бен, – нажав на левую педаль, ты останавливаешься. Нажав на правую – движешься вперед.