Читаем Призраки полностью

Лена ушла. Пришел и ушел Алик. Пришла медсестра Алена. Палату кварцевали. Пришла Белова с интерном.

Китайчонок методично плел узлы. Он раздобыл реактивы для анализа мочи, чтобы выкрасить отдельные трубочки в ярко-красный. В пальцах формировался клубок из капельниц.

– Опа! – Алик водрузил на тумбочку бутылку водки. – Извольте свою посуду!

Катышев собирался отказаться, но в колене затлели раскаленные угольки.

«Черт с ним. Спиртное заглушит боль».

Пили, сгрудившись у подоконника, заедали сладкими морщинистыми яблоками. Водка была теплой, гадкой. Тень Китайчонка – в два раза больше хозяина – вздымалась по стене к потолку.

– Четыре чечена, – вещал Алик, – ездят по городу в «Жигулях» с тонированными стеклами. Паркуются возле детских площадок и крадут карапузов.

– Зачем? – спросил Катышев, блаженно улыбаясь. Никак не удавалось уследить за ходом мыслей собутыльника. Алик резво перескакивал с темы на тему.

– Я из финнов вообще-то. Деда репрессировали в тридцать шестом, – он икнул и свистнул Китайчонку: – Э, бухать будешь?

Колобок из трубочек рос. Ни гипс, ни падающие на глаза волосы не мешали парню творить.

– Сука, – Алик звякнул алюминиевой кружкой. – Давай его замочим.

– Не надо никого мочить. Идем покурим.

Этаж был пуст, в пустых палатах гуляли сквозняки, пороша стелилась по пустому двору.

– Как сдохли все, – прокомментировал Алик. Сложил лодочкой ладони, подкуривая себе и соседу.

Помолчав, Катышев спросил:

– Ты что здесь делаешь?

– Лечусь.

– От чего?

– От смерти, – Алик невесело фыркнул. – Сегодня, брат, без инвалидности никуда. У меня ж дети. Манал я всем алименты палить. А моджахедов видал? То-то же. Мне, Валь, подыхать неохота. Пусть щеглы воюют, а мне тридцать восемь весной. Надобно перестраховаться.

Он грохнул кулаком по подоконнику. Пепельница – банка из-под какао – подпрыгнула.

– Я знаешь сколько отвалил за этот стационар? На Мальдивы слетать можно. – Он сплюнул и добавил: – Между нами.

– Да понятно.

– Варварская игра, – Алик пошатнулся пьяно, – дикая местность. Меня тянет на родину.

Он пошел к палате, а Катышев спустился в вестибюль и воспользовался телефоном-автоматом. Звонил сотруднице, с которой частенько пил кофе. Все планировал в кино позвать, но тушевался.

«Привет, это я, Валя».

«Доброй ночи, ты не спишь?»

«Здравствуй, я тут решил…»

После десятого гудка он повесил трубку и поковылял в травматологию.

Душ, перевязочная, манипуляционная. Кадки с цветами. Переплетающиеся тени.

В палате Алик душил азиата. Зажал ему рот ладонью, прищемил двумя пальцами нос.

Паренек изгибался дугой – насколько позволял гипс.

– Ты чего? – сказал настороженно Катышев.

– Ничего.

Китайчонок сучил грязными пятками.

– Отпусти, – Катышев стиснул костыль.

– Да я прикалываюсь, – Алик поднял руки в примирительном жесте. Поинтересовался у кашляющего Китайчонка: – Ты в норме? Он в норме. Вопросы есть? Вопросов нет.

Алик двинул к койке.

Катышев забрался под одеяло и уставился в телевизор. Голова кружилась от выпитого. По Первому каналу шли новости. Диктор говорил о существах, которые явились из тайги и уничтожили город Рыбинск.

Катышев моргнул сонно.

«У нас же нет телевизора».

Экран замерцал и исчез – там была лишь растрескавшаяся стена.

Катышев задремал. Ему приснился Китайчонок, плетущий узлы, но не из капельниц, а из лозы.

Больница была затянута его паутиной. Хитрые узоры сводили с ума.

Катышев подумал, что это не просто петли, что это письмена и написано здесь все про него, про Катышева.

Он проснулся на рассвете. Мгла мазала пеплом убранство палаты. Колено упиралось во что-то твердое. Катышев заворочался.

В одной с ним койке лежал Китайчонок. Лицом к лицу, телом к телу. Сальные волосы щекотали ноздри.

Кожа Китайчонка была холодной и липкой, словно Катышев обнимал сырую рыбу.

Азиат открыл глаза – черные, без белков, – и ухмыльнулся.

Катышев выпрямился в постели. Проснулся по-настоящему.

«Кошмар. Это просто ночной кошмар».

Утром не было ни медсестры с кетановом, ни поварихи с завтраком, ни обхода. За окнами торжественно падал снег. Больница скрипела на ветру суставами.

В углу нахохленный Китайчонок лепил ком из трубок, розово-красный, величиной с яйцо страуса.

Его сосредоточенность вызывала у Катышева чувство тревоги, смущения. Словно в трансе, Валентин Катышев вспомнил постыдные моменты из жизни: преждевременную эякуляцию; водителя маршрутки, наоравшего при толпе пассажиров за то, что Катышев излишне громко хлопнул дверьми; щенка, которого он, пятиклассник, гладил, а потом выронил из рук, полагая, что щен приземлится на четыре лапы, как кошка, но бедолага ударился животом об асфальт и скулил. Он вспомнил мать, заставшую его за мастурбацией. Хулиганов, унизивших при самой красивой девочке в классе. Привод в милицию.

Майю, убиравшую в доме и нечаянно разбившую фарфорового китайца – любимую статуэтку покойной мамы Катышева.

Непрошеные образы роились в голове, вытесняя боль.

– Мертвые с косами стоят – и тишина.

Алик переступил порог, хмурясь.

– Ну что там? – спросил Катышев, сунув под мышки костыли.

– Никого.

– Ты проверял первый этаж?