Читаем Призрак Викария полностью

Каким странным огнем зажглись его глаза, когда он произносил последние слова! Аглаэ никогда их не забудет, как останутся навечно в ее памяти и окрашенные в кроваво-красный цвет последовавшие минуты. Тем не менее позднее, когда она будет об этом думать, ей не удастся точно воссоздать, как Викарий отрезал ей палец. В ее памяти будет густой багровый туман, накрывший ее с головой. Она запомнит лишь, как Викарий приказывает ей не шевелиться, если она не хочет потерять сразу несколько пальцев, запомнит разделочную доску для мяса, которой он издевательски поводит из стороны в сторону у нее перед глазами, прежде чем положить на стол, запомнит глухой стук, с которым лезвие ножа врежется в дерево, после того как рассечет ее кожу, плоть и кость, запомнит боль – страшную, пульсирующую боль, которая придет не сразу, а спустя какое-то время вдруг пронзит все ее тело…

Аглаэ вынырнула из бездны невыразимого ужаса в полном смятении мыслей и с ощущением ожога в районе левой кисти. Кисть была обмотана кровавой тряпкой. Викарий сидел за столом и дописывал послание на листе бумаги. Другое письмо, уже законченное, сложенное и запечатанное черным воском, лежало рядом со скомканным платком, тоже запятнанным кровью. Аглаэ вздрогнула, представив, чтó завернуто в этот платок. В глазах у нее помутилось, с губ сорвался стон.

Викарий повернул голову к ней и спокойно, тоном, которым можно было бы вести светскую беседу, сообщил, что сейчас они вместе покинут это здание и дойдут до фиакра, ждущего на соседней улице. Он показал ей нож, который держал в рукаве, и предупредил, что, стóит ей выкинуть какой-нибудь фортель по дороге, она разделит участь Исидора. А потом спросил, хорошо ли Аглаэ его поняла. Поскольку девушка не ответила, он ударил ее по лицу, но без особой жестокости, скорее как врач, у которого нет другого способа привести в чувство пациента в истерике. Аглаэ кивнула: да, она все хорошо поняла и сделает, как он скажет. После этого он освободил ее от пут.

Когда чуть позже они вышли из квартиры, Аглаэ надеялась, что по пути у нее появится возможность сбежать. Однако Викарий крепко ее держал, и она чувствовала, как острие ножа упирается ей в бедро. В окошке будки консьержа-привратника открылась шторка, когда они проходили мимо, и папаша Матюрен помахал Аглаэ рукой, но не вышел.

На улочке Бак, как похититель и обещал, стоял фиакр, возможно угнанный ночью у настоящего владельца. Викарий втолкнул девушку в салон, снова ее связал и заткнул рот кляпом. На этот раз он завел ей руки за спину и примотал к лодыжкам так, что она едва могла пошевелиться. Хлопнула дверца, Аглаэ почувствовала, как фиакр просел на рессорах, когда Викарий забрался на сиденье кучера. Потом она услышала, как щелкнул хлыст, и фиакр, тронувшись с места, начал мало-помалу набирать скорость.

Лежа на банкетке, Аглаэ пыталась унять нервную дрожь; мозг, парализованный страхом, тщетно искал способ ускользнуть из когтей монстра. Ее мысли обратились к Валантену. Она представила, в какой ужас он придет, когда обнаружит ее исчезновение, труп Исидора и жуткий подарок, который оставил ему Викарий. При мысли об отрезанном безымянном пальце ее затошнило, и страх захлебнуться, если ее вырвет, на мгновение затмил все остальное.

Когда ей удалось подавить приступ дурноты, девушка попробовала избавиться от кляпа, повозив щекой по стенке фиакра. Но у нее ничего не вышло. Викарий заставил ее открыть рот, просунул тряпку между зубами и крепко завязал концы на затылке. Снять это без помощи рук было невозможно. Тогда Аглаэ исхитрилась подобраться ближе к дверце и отодвинуть кожаную шторку лбом.

За неимением шансов на побег, сказала себе она, надо хотя бы сориентироваться на местности и запомнить маршрут. Оставалось молиться, чтобы это не оказалась дорога в один конец.

Они покинули Париж через заставу на западе и доехали по долине Сены до холмов Пюто. Миновав виноградники, двинулись вверх по склону одного из холмов, поросшего до середины деревьями с подлеском; на голой вершине высилась заброшенная старая мельница. Стены ее еще казались крепкими, но соломенная крыша прохудилась, и не хватало одного крыла. Должно быть, муку там не мололи уже лет двадцать.

Викарий опять освободил Аглаэ от кляпа, развязал ей руки и ноги и, вытащив девушку из фиакра, повел ее к единственному входу в мельничную башню. Когда он втолкнул ее внутрь, Аглаэ услышала писк и топоток разбегавшихся грызунов. С потолка свисала паутина, в солнечных лучах кружила пыль. Но не это привлекло внимание девушки – ее взгляд сначала замер на громоздившихся в углу бочонках с порохом, связанных между собой фитилем, а затем метнулся к стальной клетке величиной с большую собачью будку, которая стояла в центре помещения рядом со старинным мельничным жерновом.