Читаем Призрак Бомбея полностью

— Что с тобой такое?

Савита потупилась и замкнулась. Ее душа вновь захлопнулась. За долю секунды она уловила упрек в словах Джагиндера и поняла, что их недавняя нежность друг к другу оказалась слишком хрупкой.

— Не со мной, а с тобой! — огрызнулась она, натягивая на себя одеяло. — Это ты во всем виноват!

— Я? — Джагиндер с трудом встал на ноги, точно лев, почуявший добычу. — Но это ж твои груди.

— Не останавливается! — в ужасе завопила Савита. Молоко выстрелило из сосков, словно в отместку за тринадцатилетний простой. Ей было холодно, одиноко, страшно.

Джагиндер уставился на нее в панике.

— Разбужу Маджи, — сказал он, вытирая остатки молока, вылившегося из ноздрей.

Даже средь ночи Маджи сохранила спокойствие и поняла: случилось что-то из ряда вон.

— Врача не вызывать. Ни один посторонний не должен знать, — приказала она.

— Что же нам делать?

— Уйти из моей комнаты! — взвыла Савита.

— Молиться, — ответила Маджи.

В памяти Джагиндера всплыл образ Иисуса и Девы Марии из адды Тетки Рози.

— Я помолюсь, — сказал он, и тревогу как рукой сняло. Мать по старинке позаботится обо всем. А Джагиндер сможет улизнуть.

Маджи недоверчиво подняла бровь и взглянула на сына, а затем переключилась на невестку.

Савита свернулась клубочком, отвергая любую помощь, и ревела, пока не уснула от изнеможения.

В то время как родители извивались в страстных объятьях, Нимиш прокрался на улицу через боковую дверь. Последние три ночи Милочка не отваживалась выходить в дождь под тамаринд. Однако несломленный Нимиш решил испытать судьбу еще раз. Его обуяло необъяснимое желание — настойчивая потребность наконец-то подойти к Милочке и объясниться в любви.

«Объясниться или умереть», — прошептал он про себя, словно кто-то произнес эту фразу ему на ухо во сне. На дворе хлестал сильный, безжалостный ливень. Шум дождя сопровождал Нимиша, и размеренная барабанная дробь вторила его решительным шагам.

Окно Милочки тускло светилось, тамаринд качался и размахивал ветвями, словно предостерегая. Не успел Нимиш опомниться, как уже оказался в дальнем конце сада — у лаза в стене. Побеги жасмина задевали лицо, разливая в воздухе тяжелый аромат. Взгляду открылся Милочкин двор — гобелен смутной тоски, спрятанный в буйной зелени.

А затем, точно ангел, явилась и сама Милочка: она шла на цыпочках по грязи и лужам, но не к тамаринду, а к боковым воротам, и грудь ее перетягивал ремень ранца. У Нимиша сердце зашлось, и он едва удержался, чтобы не ринуться ей навстречу.

— Милочка!

Она остановилась, испугавшись фигуры на лужайке.

— Это я, Нимиш!

— Нимиш?

Она направилась к нему под свирепые завывания муссонной арии, и они встретились под деревом. Нимиш робко схватил Милочку за предплечье. Лицо у него потемнело от страстного желания. Дождь забрызгал очки, и пользы от них было мало. Нимиш снял их и засунул в карман. Казалось, будто его карие глаза с мокрыми длинными ресницами плачут.

— Все в порядке? — спросила Милочка, глядя ему в лицо.

— Да-да-да. — Нимиш почти задыхался. «Объясниться или умереть». Сколько раз он придумывал, что скажет Милочке, записывал на бумаге, менял слова и фразы, а потом заучивал все назубок и съедал листок, чтобы не осталось улик! Будь Нимиш киногероем, с его губ слетело бы правильное объяснение, затем он с песнями закружил бы Милочку в танце и, наконец, шикарно рванул с места на мотороллере, а возлюбленная, затаив дыхание, обхватила бы его за талию. Но сейчас все тщательно подобранные слова вылетели из головы, едва он взял Милочку за предплечье; конец ее рукава был вышит прозрачным бисером, который заключал запястье в нежное объятие.

Дождь лупил Нимиша по лицу и капал на курту, призрачно белевшую в кромешной тьме. Слова, поступки и мысли, запрещенные днем, когда старшие поглядывали неодобрительно, строго соблюдая общественные правила, теперь вырвались на волю под тамариндом. Неожиданно Милочка вытерла капли с лица Нимиша краем своей золотистой дупатты, и шелковая ткань, прилегавшая к ее груди, наконец коснулась его щеки.

Онемев, он опустил взгляд.

— Нимиш? Что случилось?

Он схватил Милочку за руку, и жар его ладони обжег ей кожу.

— Мы росли, как брат и сестра, но я никогда не считал тебя сестрой.

— Да?

— Да. — Нимиш решительно посмотрел ей в лицо. — Только прошу, не говори, что видишь во мне брата. Прибереги эти слова для кого-нибудь другого. Только не для меня.