Юлия резко повернулась к нему на крутящемся кресле.

– Только за это ты завтра отвезешь меня в аэропорт.

– Завтра? Да, но… завтра я встречаюсь с Жорочкой…

В глубине устремленных на Стасика, изящно встряхивающего свежей укладкой, глазах-хамелеонах вспыхнуло опасно-зеленое пламя.

– Хорошо-хорошо, – поспешно пробормотал Стасик.

И покорно поставил назад только что открытую бутылку пива.

Они еще долго сидели в прокуренном парикмахерском зале, плача, смеясь, допивая коньяк и слушая страстно-томного Адамо.

В темных зеркалах отражались ярко-красные огоньки их сигарет. Юлия еле заметно вздрогнула, увидев боковым зрением выпрямившийся в своем кресле незнакомый силуэт.

Прозрачные сумерки начала сентября теперь уже окончательно превратились в ночь.

А за ночной чернотой стеклянных витрин салона мелкий дождик незаметно превращался в затяжной ливень. И совсем уже осенний ветер сдергивал с тополей успевшие пожелтеть в холодном августе листья, чтобы гневно втоптать их в придорожную московскую слякоть, предварительно потрепав по мокрым тротуарам…

Глава 2

СПАСЕНИЕ

Дрожа от нетерпения, усталости и ночного ветра, Юлия с разбегу кинулась в раскрытые ей темные объятия моря.

И оно обхватило ее, нежно и крепко. Обхватило и понесло, увлекая все дальше в пространство наслаждения. Лаская бесчисленными прохладными ладонями каждый миллиметр измученного нагого тела.

Только оказавшись в воде, Юлия осознала, насколько она пьяна.

Она пила в аэропорту, когда ждала самолет, задерживающийся на два часа. Пила в самолете, безуспешно стараясь притупить острое чувство одиночества и потерянности. Получается, пока летела в самолете, пока проходила всякие контроли в аэропорту, пока тряслась по тошнотворному серпантину в автобусе – она себя вообще не осознавала. Наверное, сработал какой-нибудь защитный механизм психики – а иначе она бы просто развернулась и убежала от турникетов еще в Москве. Или завыла бы, пуская сопли пузырями у турникетов в Барселоне.

В самолете она крепилась. Листала дорогой глянцевый путеводитель по Каталонии, обещавший все радости жизни – от любимой средиземноморской кухни до страстного фламенко с неотразимым испанцем. Прихлебывала тайком от стюардессы «Чивас ригал» из плоской пластиковой бутылки. Смотрела на облака…

А облака – и свет, исходящий из них, или проходящий сквозь них, или струящийся вокруг, слепящий и какой-то очень родной – это было почти счастье. Такой покой она испытывала только в небе. Она бы вышла из самолета, если бы было можно. И зашагала по этим облакам. Она совершенно не боялась летать, и страха высоты у нее не было. Может, просто потому, что она не так уж дорожила жизнью?

Строчки статьи в путеводителе, сопровождающие роскошную фотографию той самой SAGRADAFAMILIA, расплывались перед глазами. И плыли, двигаясь, словно живые, замысловатые барельефы на фото…

«…Любопытно и характерно – голосование по приему Антонио Гауди-и-Корнета в школу архитектуры решилось положительно лишь минимальным преимуществом, а на выпуске 15 марта 1878 года ректор школы заявил с напускной иронией, очень плохо скрывавшей раздражение: «Господа, сегодня я выдаю диплом архитектора либо гению, либо сумасшедшему»… «Похоже, теперь я архитектор», – заключил студент, этот странный, резкий и нелюдимый молодой человек, который не очень-то располагал к себе высокомерием и упрямым равнодушием к общепринятому…»

Да, в самолете она почти успокоилась – ей так казалось. По крайней мере, удалось на время убедить себя в том, что все правильно… И что больше – никакой любви. Вообще. Пусть хоть сам Дон Жуан.

Поэтому в Барселонском «Дьюти-фри» она с ненавистью, смешанной со страхом и вожделением, уставилась на огромный рекламный постер одеколона «Эль Дьябло» с Бандерасом. Она внимательно, как ученый какую-нибудь редкую бактерию под микроскопом, разглядывала нахальную физиономию соблазнительного мачо. И, судя по тому, как твердела линия Юлиных губ и розовела кожа на скулах, в душе ее назревало некое отчаянное решение. Очередное.

Она пила даже в автобусе, пока их везли от Барселонского аэропорта до отеля с претенциозным названием «Дон Жуан». Она не заметила дороги – крутого узкого серпантина. И это было к лучшему, ведь ее даже не затошнило на нем. Просто потому, что тошнило уже перманентно.

И, конечно, она уже почти ничего не соображала, когда заселялась в номер. Почти ничего. Кроме того, что портье, принимающий у Юлии документы, смотрит на нее с немым осуждением. И еще того, что с ее балкона отчетливо и маняще слышен шум прибоя.

Поэтому, бросив сумку в комнатке с номером «314», она не легла спать. А вышла на темную улицу маленького курортного городка с невнятным названием.

Это нельзя назвать штормом – так, легкое волнение.