Читаем Притяжение страха полностью

Бушующее море сделалось разноцветным. Вместо обычной, равномерно-матовой, бирюзы оно переливалось, словно перламутр внутренней стороны огромной раковины. Узкая полоса темной лазури у горизонта вливалась в молочно-зеленую, которая потом переходила в широкое, черно-фиолетовое пространство. Ближе к берегу, вода становилась изумрудно-синей, а еще ближе взбаламученный песок и мелкие ракушки взмывали вверх огромными волнами цвета «хаки», отороченными воздушными белыми кружевами. И разбиваясь о прибрежные скалы, выплескивались на набережную.

Холод и ветер были везде и повсюду, от них не было спасения даже на узких улочках городка. И Юлия, подчиняясь властному порыву, потащила Антонио к опустевшей набережной. Она чувствовала, что долго – а, может быть, уже никогда – не увидит этого места. И хотела запомнить…

Пока она заворожено смотрела на море, Антонио стоял позади, чуть поодаль. О чем он думал? Она не знала. Да и не имела большого желания знать его мысли.

Сама она вспоминала свою первую ночь здесь. Черный лак с напылением «металлик». Пьяный кураж, дающий ложные надежды… А потом еще – синее золото теплого моря. Прохладу и спасение, даруемые водой, и наконец… маленькую бухту. Ночной берег, мокрый песок под спиной. И темное лицо, медленно склоняющееся над ней…

«Трамонтана» была закрыта – что, впрочем, не удивительно. В такую погоду, в маленьком курортном городке, бессмысленно открывать подобные заведения. Но все-таки тревога сжала сердце нехорошим предчувствием.

Поэтому, они почти бежали по мокрым улицам, а потом ворвались без стука в квартирку на втором этаже.

Они не сразу заметили странную реакцию на их появление. То есть – почти отсутствие таковой. Все были здесь, но непривычная тишина царила в доме шумливого сеньора Мигеля.

Даже бесцеремонность, с которой Антонио, втолкнувший Юлию в кухню, продемонстрировал ей содержимое чужого холодильника – доверху забитого пакетами с замороженной кровью и физраствором, осталась незамеченной.

– Не стоит, – поморщилась Юлия, – я уже знаю…

В другое время, это привело бы хозяев в замешательство и выглядело бы несусветной наглостью. А теперь – Хуан только сделал слабую попытку воспротивиться, когда Антонио распахнул дверь в комнату Моники.

Она лежала в разобранной постели. И была словно без сознания. Капельница, уже не нужная, стояла в углу комнаты. Вместо нее у постели на табуретке сидел сеньор Мигель.

– Что с ней? – спросила Юлия, чтобы хоть что-то сказать.

Сеньор Мигель лишь поднял на них выпуклые, слезящиеся глаза, и подбородок его затрясся, мешая говорить.

– Дон Карлос…?! – прошептала она в ужасе, не желая знать ответ.

– Не только, – вздыхает Мигель.

– Себастьян? Он… Он был здесь сегодня?!!

Он кивает. И прячет лицо в толстых ладонях.

– Но почему – она?!!

Юлия кричит, нарушая тишину, окутавшую туманом этот печальный дом. Кричит, с удивлением понимая, что больше не в силах выносить несправедливость жизни. Хуан, успокаивая, словно это у нее, Юлии, случилось горе, кладет ей руку на плечо.

– Мама всегда говорила – что нам, с Хуанитой жить, а папа должен управлять агентством… – просто объясняет он.

– Понятно…

Склонившись над брусничной скатертью, Хуанита, абсолютно безучастная ко всему происходящему, создает очередной шедевр.

Вероятно, вдохновленная непогодой и мистической чернотой за окнами, молча и рьяно, она водит кисточкой по листу бумаги размером почти со стол. Свободная часть его завалена красками, баночками, кистями и карандашами. Она рисует, не обращая внимания ни на кого и ни на что… И ей можно только позавидовать.

Хуан, двигаясь, словно сонный зомби, дает Антонио свою одежду.

Лучше не видеть, как будут смотреться на его высокой, узкой фигуре холщовые брючки и клетчатая рубашка Хуана. Пока он сидит голый, закутанный в колючее одеяло, Хуан мажет какой-то вонючей мазью его ссадины и рану на голове.

О, ужас. Это значит – пока она отдавалась Карлосу в шелках и роскоши, Себастьян выпил всю кровь из Моники и…

Она застонала. Закачалась, сидя на диване. Сжала ладонями голову, раскалывающуюся от тоски и ужасных мыслей. Неразрешимых мыслей.

– Простите, сеньорита… Мы, вас предупреждали сразу… почти сразу.

Сеньор Мигель, как видно, истолковал это ее страдание по-своему.

– Мы не хотели этого, простите. Нужно было сказать вам все еще тогда… мы говорили…

– Да-да, говорили, говорили… Все нормально.

Хуан накрывает их обоих пледами и кормит супом, сваренным из улиток и мидий. Юлия почти не ест. Ее лихорадит – от вида и запаха этой еды. Убожество всего этого теперь, после дома на холме, так бросается в глаза! Каждая мелочь, раньше воспринимавшаяся, как должное, от пыли в углу прихожей до засохшей мухи между оконными рамами. И даже тонкая, почти незаметная трещинка на фаянсовой чашке, из которой она пьет жасминовый чай со слишком резким запахом, от которого уже мутит… Значит, она и вправду монстр. Еще худший, чем он.

И ведь она могла бы – нет, и сейчас еще может – ничего этого не видеть! Не чувствовать больничного запаха смерти, не видеть рук сеньора Мигеля, закрывших одутловатое лицо… Не помнить о глазах Антонио.