Читаем Принцип Полины полностью

Я со вздохом взял блокнот и записал кое-какие словечки из лирического описания его чувств и чувств Полины, когда любовь с первого взгляда настигла их обоих в Антибском порту. Две версии ни в чем между собой не различались.

– Она изменила всю мою жизнь, понимаешь, и в то же время вернула мне детство. Я называл ее mijn zootje… Это значит «моя сладкая», «моя сахарная». Так называла меня мама дома, до того как… до того как все полетело в тартарары. Ну да ладно, про это не пиши, не надо. Они ведь еще живы, мои родители, хоть и не приехали ни разу ко мне на свидание. Нечего сыпать им соль на раны, дело прошлое, я в порядке. Они получают денежный перевод каждый месяц, вот так. Хлавное – Полина. Знаешь, я всегда был ей верен. После нее трахался только с профессионалками.

Он склонил голову, акцентируя мое внимание на этой самоотверженности. Я одобрительно покивал. Он спросил:

– А ты?

– Я – нет.

– Но она… ты же не нашел, надеюсь, никого лучше? Ты еще сохнешь по ней?

Мое молчание и взгляд, отведенный в темноту туннеля, ответили за меня.

– Потому что она до сих пор к тебе неровно дышит, имей в виду! – продолжал он строго, словно подчеркивая, что я не имею права играть с чувствами Полины. – Я остался в ее сердце, но ты много значишь для нее.

Мне удалось спросить достаточно равнодушным тоном:

– Это она тебе сказала?

– Нет, но это и так понятно, точно тебе говорю.

– Вы виделись, после того как ты вышел из тюрьмы?

– Нет. Ее надо беречь, Фарриоль. И боже упаси, не разочаровать.

По серьезному, многозначительному тону Максима я понял, что эта рекомендация включает и его.

* * *

Приехав на вокзал Ватерлоо, мы сели в метро до Марбл-Арч. Он вывел меня на поверхность, заставил бегом пересечь оживленный перекресток. Велись дорожные работы, мостовая была взломана, стоял грохот; мы пошли вдоль Гайд-парка под моросящим дождем в дыму автобусов, которые оспаривали друг у друга временные стоянки между оградой и рвом, не соответствовавшие их номерам.

– Наш девятый, в самом конце, вон там, красно-синий, – проорал он мне в ухо, перекрывая тарахтенье отбойных молотков. – Он отчаливает, ну и ладно, время есть, словим следующий через двадцать минут. Пойдем пока, я угощаю.

За покрытым клеенкой столиком пакистанской закусочной он заказал нам две пинты «Гиннесса». Он, казалось, так хорошо знал маршрут и местность, что я спросил его, сколько раз он сюда приезжал.

– Только один раз, на разведку. До того, как получил приглашение. Хотел узнать, вправду ли она счастлива или привирает.

– В каком смысле?

– Она-то не переставала мне писать.

Я воспринял это как упрек. И зря.

– Ты не представляешь, как мне было лихо, – вздохнул он, ставя на стол пустую кружку. – Я читал ее письма, когда оставался один в камере, в час прогулки. Она рассказывала мне про свою жизнь в кампусе, про свои исследования, про экзамены, про подружек… Издевалась над студентами, которые ее клеили. Признавалась, что крутила иногда романчики, что ее мучила совесть из-за меня, спрашивала моего мнения. Чтобы я был в ее жизни. Чтобы выдержал. На крайняк я был для нее чем-то вроде интимного дневника. Когда я вышел, первым делом помчался в Оксфорд. Только не говори об этом ей!

Не прерывая исповеди, он щелкнул пальцами, чтобы официант повторил заказ.

– Я ей не показался. Просто посмотрел, где она живет, с кем тусуется, понаблюдал на расстоянии… А что, по-твоему, мне было делать в этом мире, мне-то? Университетская элита, столпы мировой информатики… А мужики там, вот увидишь, даже не яйцеголовые, все как один чемпионы по гребле, в кашемировых свитерочках на плечах. Еще и покрупней меня будут, но без единого лишнего грамма. И какой бы я имел вид перед ее дружками? Доходяга только что из тюряги. Я уехал в тот же вечер. Не хотел, чтобы она меня стыдилась.

– А сегодня тебя это не останавливает?

– Она меня пригласила. И потом, ты со мной.

Слова, произнесенные как нечто само собой разумеющееся, кольнули меня. Итак, я вдруг стал его фоном. Этаким интеллектуальным гарантом.

В Oxford Tube, роскошном двухэтажном автобусе, курсирующем между Лондоном и кампусом, я устроился в рабочем закутке за столиком в форме фасолины. И писал, не поднимая головы, под храп Максима. Я исписывал страницу за страницей диалогами и сюжетными поворотами в свете нашей нынешней ситуации, отрываясь и глядя на английские пейзажи, когда искал слово или обдумывал ассоциацию. Я описывал по горячим следам поездку, мои эмоции, мои надежды, мои сомнения через взгляд моего персонажа, мирно похрапывавшего рядом.

Когда мы въехали в большой средневекового вида город, где церкви чередовались с pubs и colleges[19] из кирпича, увитыми плющом, в окружении огромных парков в самом центре, Максим проснулся. Он достал свой план, на котором записал название отеля, и спросил, говорю ли я по-английски. Я в ответ только поморщился: в лицее я выбрал первым языком немецкий.

– А я выучил в тюрьме. Поможешь мне с произношением.