Возвратился я домой очень усталым и, против обыкновения, на этот раз не отдал своему хозяину отчета о виденном в течение дня и не поделился с ним своими впечатлениями, а, вытянувшись на диване, разглядывал Иволгина, который сидел в кресле и был как-то торжественно сосредоточен. Всматриваясь в черты его лица, я был удивлен найти в них следы египетского типа, на что я раньше никогда не обращал внимания; теперь же, чем больше я вглядывался, тем этот тип становился для меня все ясней и ясней, а между тем это было все то же лицо, которое я знал уже не один десяток лет. «Какое странное совпадение, — думал я. — Почему это природе угодно было дать ему сходство с каким-то египтянином, точно соскочившим с древних фресок, а судьба послала ему жену-египтянку, переселила его в Египет и сделала из него поклонника Амона-Ра? Чего только не бывает в этом чудном из миров», — подумал я, не воображая, что все это имело свои основания и далеко не было случайным.

Перед тем, как разойтись по своим комнатам, Петр Петрович сообщил мне, что завтра надеется видеть жену, и тогда спросит ее разрешения рассказать мне о своей женитьбе и о всех своих приключениях. Лицо Иволгина отражало такое счастье, что я невольно позавидовал моему другу: он, видимо, предвкушал всю сладость предстоящего свидания, а я недоумевал еще больше. На другой день я почти не видел Иволгина, он весь ушел в себя, был крайне сосредоточен и сидел, все время запершись у себя в кабинете, выходил только к завтраку и обеду, причем выпил лишь немного молока и съел меда. Видимо, из кабинета он выходил только, чувствуя как бы обязанность хозяина не оставлять за столом гостя одного; хотя со мной ему церемониться было нечего, — но и в этой мелочи сказалась его натура.

На другое утро Иволгин сообщил мне, что свидание с женой состоялось, разрешение последовало, и что вечером он сообщит мне обо всем. Вид у него был, правда, несколько утомленный, но счастье отражаюсь в его глазах по-прежнему.

«Что за дьявольщина, — думал я. — Уж не спиритизмом ли увлекается мой друг и не вызывает ли он тень своей жены? А может, кто-нибудь его морочит? Но тогда откуда же вся эта обстановка? Еще, чего доброго, с ним тут и сам с ума сойдешь. И дернуло же меня поехать в этот проклятый Египет, где люди женятся на каких-то невидимых призраках, разговаривают с ними, советуются и счастливы». Но раз попал в эту кашу, приходилось ее расхлебывать и доводить дело до конца, и я с нетерпением и, не скрою, с некоторым волнением стал поджидать вечера, боясь, что этот вечер окончательно выяснит передо мною ненормальность моего друга. После обеда, как и всегда, мы перешли в кабинет, и Иволгин рассказал мне все то, что случилось с ним в промежуток этих двух лет; и, к моему удивлению, этот рассказ, несмотря на свою необычность и даже фантастичность, развеял все мои сомнения относительно умственных способностей Иволгина и убедил меня в его совершенной нормальности.

Я поведу рассказ от его имени и постараюсь передать все слышанное в его же выражениях, как я записал это в своем дневнике.

Смерть Иволгина освободила меня от моего обета молчания, почему я и решил рассказать о его необыкновенных приключениях.

II

Это было в 188… году, — начал свой рассказ Иволгин. — К этому времени я успел объездить все страны Западной Европы, которая меня мало удовлетворила. Ты знаешь, что я в душе всегда был поэтом и отчасти даже мистиком, и сам ты говорил, что я не от мира сего; ну, а для этого в Европе слишком мало материала, особенно же для мистицизма: всюду приходится сталкиваться с самым грубым и пошлым материализмом, вся Европа погрязла в денежных расчетах и в погоне за материальными выгодами, всюду поклоняются златому тельцу. Для поэзии нет места, самые поэтические уголки испорчены людьми, жаждущими и из них извлечь какой-нибудь барыш. Я решил посетить Восток, эту страну чудес, где надеялся найти то, к чему с детства стремилась моя душа. Начать я решил с Египта, который давно притягивал меня к себе.

С жадностью всматривался я в голубую даль, которая скрывала от меня этот таинственный Египет.