И вдруг понял, насколько реально то чувство тревоги, закравшееся в него. От этого понимания он даже привстал. Оказавшись же на ногах, догадался, что нужно бежать. Сейчас, сию минуту. Пока еще не поздно.

И в тот момент, когда Червонец, поняв все, был уже у двери, у крыльца «Статуправления» раздался резкий звук тормозов.

Чуть побледнев, Полонский вернулся к столику, на котором стояла его еще не простывшая чашка, осторожно и незаметно для старушки смахнул со скатерки фуфловый, с гнущимся лезвием, не выдерживающий никакой критики кухонный нож и спрятал его за спину.

В этом положении – стоя, руки за спиной – он и встретил человека, который прямо с порога прошел к нему и, быстро осмотревшись, бросил, как телеграммный текст:

– Здравствуйте. Я Тихомиров. Следуйте за мной.

– Тихомиров… – кротко позвал его, уже развернувшегося, Полонский.

И в тот момент, когда тот развернулся, всадил ему в горло жирный от масла нож.

Он хотел бы в сердце. И кровью не умоешься, и возни с агонией меньше. Но жестяное «перышко», пригодное разве что для нарезки ветеранской пайки, неминуемо погнулось бы о плотное сукно пальто Тихомирова. Ох и глупый же вид имел бы тогда рецидивист Червонец…

Хлынувшая из сонной артерии кровь чекиста не ошпарила, а, наоборот, охладила и успокоила его. Уложив бьющееся в конвульсиях тело на пол, Полонский повернулся к потерявшей дар речи старухе.

– Вы же не станете шуметь?

Она замотала головой с таким рвением, что Полонский засомневался – не скрутит ли старая себе шею и без его участия.

– Не надо шуметь. У нас, у работников потребсоюза, свои разборки. Я вам рассказывал…

Похлопав руками по затихающему телу, Червонец нашел под полой пальто «ТТ» и сунул его себе в карман. Вырвал из телефона шнур и отбросил его в сторону.

В последний раз посмотрев на старушку, которая теперь занималась тем, что пыталась заползти под стол-тумбу, он удовлетворенно качнул головой и, вытирая лицо прихваченным со стола полотенцем, вышел на улицу.

В лицо ему ударил невероятно холодный порыв ветра. Воротник его фуфайки загнулся и стал трепетать, как крылья подстреленной куропатки. Дойдя до белого авто, стоящего неподалеку, он рывком открыл водительскую дверцу, приставил пистолет к голове шофера и нажал на спуск.

Больше в машине убивать было некого.

Затолкав тело с разможенной головой на соседнее сиденье, Червонец перегнулся и стер с бокового стекла ошметки мозгов с налипшими фрагментами черепной коробки чекиста. Когда полотенце окончательно промокло от крови, он бросил его между сиденьями и включил двигатель.

Путь его пролегал на западную окраину Ленинграда. Уже там, на берегу залива, он остановил машину на краю обрыва, бросил в нее пистолет, снял с убитого пальто и шляпу, обувь, переоделся, после чего столкнул машину с обрыва.

Некоторое время он еще стоял, наблюдая, как скрывается в сотнях пузырей автомобиль. Докурив папиросу из пачки своей жертвы, Полонский улыбнулся и тихо сказал:

– А ведь я чуть не ошибся… И прощай тогда и свобода, и сокровища Дрезденской галереи, и жизнь… Не случилось, Лаврентий Павлович.

Этот гнилой город стал вдруг ему тесен. Но теперь он уже не чувствовал себя пешкой в чужой игре. Сейчас, стоя в пальто и шляпе на берегу обрыва с засохшей на шее чужой кровью, он чувствовал себя человеком с будущим. Главное – правильно распорядиться этим будущим.

Глава 22

Возвращаясь с Шелестовым в дом на Невском, Ярослав чувствовал себя как обманутый ребенок. Казалось – вот только зайти в холодный, неприятный морг, показать пальцем на высокого светловолосого мужика с парой пулевых пробоин на груди, где справа портрет Сталина, а слева – такой же синий профиль незнакомой женщины, сказать: «Червонец» и уйти прочь, навсегда покончив с этим делом. И тогда можно уже думать об обустройстве новой жизни и перевозке семьи в нормальную квартиру.

Так, во всяком случае, обещал Шелестов. И должность при доме на Невском, и квартиру. Перед кем полковник замолвил словечко, догадаться трудно. Возможно, он сделал это на уровне среднего звена НКВД, заставив кого-то в очередной раз забыть о существовании такого человека, как Корсак. Сколько раз Шелестов уже делал это, и сколько раз находился некто, кто перечеркивал все его планы…

Но морг уже позади, а на душе стало не легче, а тяжелее. Странно, конечно, рассуждать о том, что человеку могло стать уютнее от созерцания синих тел и запаха формалина, но Слава готов был поклясться, что если бы в Ленинградском морге он увидел на один труп больше, то чувствовал бы себя гораздо лучше.