Судорожно сжимая от жажды челюсти, Слава склонился над ручьем… и тут же отпрянул. И дело даже не в брезгливости. Каждый разведчик, если он толковый разведчик, знает, что осень – время наиболее ярких вспышек бешенства у лисиц, волков, хорьков и прочей твари, что водится в лесах под Ленинградом. Еще покойный Сомов предупреждал юного Корсака: «Осторожней в осеннем лесу с пробежками, Слава! Нарвешься на лису со слюнявой мордой – беги, пока ноги двигаются! Бешеное животное бесстрашно…»

Где-то, метрах в пятидесяти от того места, где собирался припасть к живительной влаге капитан Корнеев, из того же ручья, да только выше по течению, кто-то пил воду. До недавней поры совершенно прозрачный ручеек гнал тебе муть.

Не желая утолять жажду водой, которая омывала морду какой-то дичи, Корсак отвалился, выждал и только потом, убедившись, что ручей опять чист, напился. Жаль, что нельзя взять ручей с собой. Жаль, что не во что набрать хотя бы часть его. Отдохнув с минуту, Слава встал и направился своим маршрутом.

А в это время менее чем в пятидесяти метрах выше по течению, только что утолив свою жажду из ручья, пытался зажечь отсыревшие спички Червонец. Холод и сырость довели его до того состояния, когда человек, совершенно забывая о рассудительности, начинает разводить костер.

Вор ломал о коробок одну спичку за другой, глухо матерился и нервничал. Когда стало ясно, что не удастся ни согреться, ни закурить, он зашвырнул пустой коробок, выплюнул папиросу и пошел на юг, не подозревая, что следует по еще не остывшим следам заклятого врага.

Ближе к десяти часам утра стали появляться дороги, по которым ездили машины. К двенадцати показались первые люди. Конец октября – не лучшее время для заготовки дров, русский человек начинает запасаться топливом летом, но война сбила привычный ритм жизни. Страна снова привыкала к прежней жизни, не отвыкнув еще от новых веяний…

В Ленинграде у Червонца дважды проверили документы. Оба раза это был милицейский патруль, который засомневался в том, что в рабочее время может идти по улице, никуда не торопясь, мужчина без явных признаков инвалидности и без портфеля, по которому в нем можно было бы признать курьера или служащего.

Но документы, в подлинности которых усомниться милиционеры не могли, потому что изготовлены они были именно в милиции, делали свое дело безукоризненно. Андрей Ильич Николаев, прописанный на улице Лесной в доме 5, шел по Ленинграду на полных правах.

Заглянув в первую попавшуюся контору, он попросил разрешения позвонить по телефону. Старушка-секретарь, с уложенными на голове в венок волосами, сняла с рычага трубку и придвинула к товарищу Николаеву телефон.

– Девушка, соедините меня, пожалуйста, с Москвой, Л-17-17, – попросил Червонец строгую телефонистку. Старухе же объяснил: – Я из потребсоюза. Вы видели, что творится с зерновыми на базах?

– Да как-то все времени не хватает…

– Мне нужно услышать товарища первого, – хрипя простуженным голосом, заявил Червонец, когда его соединили.

– Представьтесь, пожалуйста, и сообщите цель вашего звонка.

– Просто передайте, что звонит Николаев из Ленинграда.

Через минуту, никак не меньше, в течение которой Червонец успел дважды улыбнуться старушке и даже попытаться пропеть (не вышло, и он замолчал), в трубке раздался знакомый ему голос:

– Я вас слушаю.

– Здравствуйте, товарищ первый.

– Откуда вы звоните? И почему вы звоните?

– Я на Каретной, в…

– «Ленинградстатуправление», – быстро подсказала старушка.

– Что случилось?

– Мероприятие испорчено.

– Повторите…

– Я вышел один, остальных пригрели ребята из неизвестного управления, – Червонец подмигнул старушке. – Судьба Корнеева мне неизвестна, кажется, он оказался умнее, чем предполагалось.

– То есть он здоров, бумаги остались нетронутыми, и теперь вместо прибыли наша организация имеет одни убытки, – проскрежетала трубка, – я вас правильно понял?

– Похоже, что так, товарищ первый. Вместо бумаг в сейфе находились личные дела сотрудников неизвестной мне конторы. Люди, как я прочитал из досье, грамотные, себя не жалеющие, работающие на убой. Я могу лишь предполагать и, если вы позволите…

– Я позволяю, Николаев.

– Я могу ошибиться, но…

– Ошибайтесь на здоровье, – грубо отрезал абонент в столице.

– У вас есть враги?

– Оставайтесь на месте, за вами сейчас приедут. Но если все-таки до того, как вам представится человек по фамилии Тихомиров, случится какая-либо неприятность, попросите сотрудников милиции связаться с Тихомировым.

Глава 21

Только что завершившееся заседание у товарища Сталина открывало новые перспективы. В отсутствие Шелестова говорить можно было многое, не боясь, что уличат в искажении истины. Но этот звонок словно жирная клякса замарал все, что в чистовом варианте уже почти было исполнено до последней точки.