Ты среагировал на слово «трахается». И даже не потому, что твой отец никогда не выражался ни при тебе, ни при остальных членах семьи, если не считать единственного «сукин сын» — отец выдохнул его, не веря собственным глазам, когда Альберт Кидд забил первый гол за «Данди» в «Денс-парк».[19] А было это в 1986 году. Нет, ты явственно увидел свою мать, потную, крутобокую, оседлавшую друга семьи и соседа, пожилого разве-денного Джока Аллардайса, которого ты привык звать дядей Джоки. Тебе стало стыдно, как ребенку, впервые осознавшему: его родители тоже занимаются этим. Глядя в отцовские глаза, желтоватые, с узкими зрачками, в чем-то козьи, полные ненависти, смешанной с непониманием, ты еле сдерживал смех.

— Что ты намерен делать? — Твой палец непроизвольно потянулся к переносице. Тесный кабинетик будто сомкнул стены.

— А что тут сделаешь? У нас не было близости с тех пор, — отец продолжал бесцветным голосом, видно, давно свыкся со своим постыдным положением, — как случился инфаркт. Все из-за лекарств. Они кровь разжижают. Я больше не могу… — он запнулся, поежился. — Пробовал виагру, да врачи сказали, она для меня опасна. Даже пытался порнофильмы смотреть, думал, сила вернется — без толку. Твоей матери все еще необходим секс, какое право я имею ей мешать?

— Она твоя жена, — произнес ты. Ты наконец рассердился на отца — за отсутствие самоуважения и на мать — за предательство.

— Какой из меня теперь муж?

Ты откашлялся. Не многовато ли для одного человека? Хорсбург, урывающий оргазмы ценой детских жизней. Отец, не способный заняться сексом с собственной женой. Мать, путающаяся с другом семьи и соседом. Нет уж, пусть скормит подробности кому-нибудь другому.

— А Стюарту ты об этом говорил?

Отец удивился.

— Нет. А какой смысл?

А такой, что не все же меня грузить, подумал ты.

— Ну, Стюарт мог бы что-нибудь посоветовать. Он ведь актер. Должен разбираться в мотивах человеческих поступков.

— Я думал, ты как полицейский…

— Папа, мы людей за решетку сажаем.

Отец удрученно кивнул, ты вышел, сказал, что с этим последним делом даже на пиво времени нет, ты просто заскочил поздороваться, мимо проезжал. Больше ты отца не видел. Несколько дней спустя он умер, тут же, в кабинетике, его обнаружил Стюарт. Отец пытался разделить с тобой бремя ужасной тайны, отравлявшей ему существование, но ты мог думать только о гнусном извращенце.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

14. Морской волк

В аукционном зале душно, народу битком. Перед Ленноксом печальное, отечное лицо Боба Тоула. Тоул поник у аналоя, в руке у него молоток. Лот — женская фигура в натуральную величину. Продается вместе с гробом, поставленным на попа, успела окоченеть. У женщины светлые волосы того же оттенка, в который красится Труди, а лицо Марджори, куклы Джеки.

— Викторианская эпоха, — скрипит Тоул. — История этой женщины весьма печальна. Ее, молодую и красивую, похитили, над ней надругались, а затем убили. Труп хранится в формальдегиде, кости соединены легкими алюминиевыми стержнями… — Тоул обходит фигуру кругом, берет ее за руку, встряхивает. Кисть остается в прежнем положении — протянутой. — Как видите, наша несчастная мисс крайне покладиста. Может стать идеальной подругой больному, одинокому человеку или же всякому, кто ценит считающиеся устаревшими женские качества, такие как пассивность и послушание…

Леннокс с трудом поворачивает занемевшую шею, замечает в зале Аманду Драммонд. Аманда смахивает слезинку.

— Итак, начальная цена — одна тысяча фунтов, — продолжает Тоул, смотрит на поднятую руку в заднем ряду. Рука принадлежит Ронни Хэмилу. — Одна тысяча фунтов. Кажется, кто-то предложил полторы тысячи?

Еще одна поднятая рука. Это Мистер Кондитер.

— Стойте! Прекратите торги! — кричит Леннокс. — Нельзя ее им продавать! Вы же знаете, что они с ней сделают!

Похоже, Леннокса никто не слышит. Поднимается еще рука. Ланс Диринг в ковбойском костюме, рядом склабится Джонни.

— Две тысячи, — улыбается Тоул. — Позволю себе напомнить нашему другу мистеру Дирингу из Соединенных Штатов, что оплата производится в фунтах стерлингов, а не в американских долларах.

В зале вежливые смешки.

Леннокс пытается пробиться к сцене, ноги внезапно становятся тяжелыми, как свинцовые чушки.

— Это моя невеста… это моя…

Что-то застревает у него в горле, крик превращается в сдавленный, почти беззвучный выдох.

Леннокс может только смотреть на Дирингов профиль, залитый зеленым светом, который подчеркивает его сходство с аллигатором.

— Мистер Тоул, мне известно, какая валюта принята на торгах. — Диринг оборачивается, подмигивает Ленноксу. — Впрочем, если мне вдруг не хватит фунтов стерлингов, я уверен, мой старый приятель Рэй с радостью одолжит, на такой-то лакомый кусочек.

— Повысим ставки, — раздается голос из заднего ряда. Выговор как в Центральной Англии. — Два миллиона фунтов.

Леннокс оглядывается, но предложившего повысить ставки не отследить, он в движении, все время вне поля зрения. Торгуются и другие, только их и вовсе не видно в тени. Леннокс охвачен бешенством и страхом.