Читаем Преподобный Амвросий Оптинский полностью

С воспитанниками обращался он так же тихо, не гневался, ни на кого не шумел и никому из них не делал худых отметок по поведению, а только придет, бывало, в класс и проговорит им такую, например, внушительную речь (говорил он несколько в нос): «Я знаю всех вас очень хорошо; знаю все ваши способности и все ваши наклонности. Я уже не буду обличать хороших учеников, а вот вам для примера из низших». Называет фамилию: такой-то! Тот встает. Ректор при всех начинает говорить: ты склонен к тому-то и к тому-то. Подымает другого ученика и ему говорит в обличение: а ты имеешь наклонность вот к чему и вот к чему. Потом прибавит: «Они по-товарищески сознаются вам». Действительно, обличаемые сознавались, что ректор сказал сущую правду. После сего если какой воспитанник начнет лениться, или уроки перестанет готовить, или в класс не ходит, скажет ему только ректор: «Смотри! Обличу при всех!» — так откуда только прилежание бралось! Вообще этого о. ректора, по словам старца Амвросия, трепетали все, и наставники и ученики, а в числе последних, конечно, и молодой Гренков.

Уроки богословских наук Александр Михайлович слушал уже у другого ректора, архимандрита Адриана. Малый ростом, непредставительный собою, несколько даже прихрамывавший на одну ногу, этот о. ректор не имел той строгости и дальновидности, какими обладал его предместник. Зато молодой тамбовский владыка Арсений (впоследствии Киевский митрополит) относился к воспитанникам семинарии очень строго. Сам ездил на экзамены и весьма внимательно испытывал их в знании преподаваемых наук. Случалось даже, что плохо отвечавших тут же без церемоний чем-нибудь и наказывал. Так, приехал он однажды на экзамен и начал, по обычаю, задавать вопросы по какому-то предмету ученикам, но, к великому его удивлению, ученики не отвечали. Расстроенный преосвященный начал было ставить их на колена. Между прочим, оказалось, что воспитанники тут вовсе были не виноваты. На вопрос преосвященного, почему ученики не отвечают, отец ректор стал извиняться, что они не успели повторить то, о чем спрашивал их владыка. «Так зачем же ты выставил это в конспекте?» — грозно и бесцеремонно обратился преосвященный к бедному о. ректору и задал ему строгий выговор.

Можно из сказанного видеть, что все время молодости, и дома, и в школе, Александром Михайловичем проведено было под строгостью, и даже можно сказать, под строгостью не простою, а весьма ощутимою. Но эта строгость была одной, может быть, из главных причин того, что Александр Михайлович Гренков в июле 1836 года счастливо окончил курс семинарских наук, со степенью студента, под № 7, при очень добром поведении, как значилось в его семинарском аттестате8.

Желательно теперь знать, к каким наукам, преподаваемым в его время в семинарии, Александр Михайлович имел особенное влечение. Основываясь на похвальных отметках по некоторым предметам в его аттестате, можно с достоверностью сказать, что любимым его занятием было изучение Святого Писания, богословских, исторических и словесных наук. Если же принять во внимание то начало, которое полагалось в основание его научного образования в детстве, то можно отчасти видеть из сего и причину, почему означенные науки были ближе других его сердцу.

Возымел было Александр Михайлович некогда еще охоту писать стихи. Так о сем рассказывал некогда сам старец окружавшим его слушателям: «Признаюсь вам: пробовал я раз писать стихи, полагая, что это легко. Выбрал хорошее местечко, где были долины и горы, и расположился там писать. Долго-долго сидел я и думал, что и как писать, да так ничего и не написал». Из сего каждый ясно может видеть, что Александр Михайлович совсем не знаком был с даром творчества, даже не был простым, заурядным стихотворцем. Имел только он обыкновение, будучи старцем, по временам в шутливом тоне говорить свои наставления слушателям в рифму, дабы, может быть по пословице9, грубая правда, в устах его, не казалась очень груба для чувствительных сердец. Но если он и не имел поэтического дара, то это нисколько не унижало и не унижает его достоинства, ибо не всякий умный человек непременно бывает и поэт. Не следует еще при сем упускать из внимания того, что если старец, как выше было замечено, высказывал иногда слушателям свои недостатки и неисправности, то все это было, во-первых, выражением его самоукорения и самоосуждения пред людьми, в особенности смотревшими на него как на человека святого. Для того он иногда и сравнивал себя в этом случае с каким-то бездарным Исихием, монахом Киево-Печерской лавры, о котором передается такой рассказ. Почувствовав влечение писать стихи, он вышел однажды, в тихую летнюю погоду, на берег Днепра и сразу же написал один стих: «Тече, тече Днепер тихий». Но после сего он долго-долго сидел и уже ничего не мог прибавить к написанному стиху, а только подписал: «Сии стихи писал отец Исихий».