Читаем Прекрасная свинарка полностью

Комиссия по литературе состояла из тщедушного профессора-литературоведа, который всегда получал советы и указания от своей жены; молодого доцента, который предложил выдавать ссуды лишь писателям и поэтам, доказавшим свой патриотизм и боровшимся своими произведениями за крепкий семейный очаг, за веру и отечество; молодого критика, по мнению которого ссуды следовало выдавать исключительно литераторам, не достигшим двадцатилетнего возраста (с целью поощрения грамотности); и, наконец, экстраординарным членом комиссии был писатель Лоухела, представлявший здравый ум, способность суждения и трезвый цинизм. Перелистывая заявления о ссудах, он обычно весело восклицал:

— Ишь ты, ишь ты! Мальчики хотят получить на выпивку! А этот-то, этот, вероятно, собирается купить себе зимнее пальто или вынужден платить за старые проделки…

Комиссия сценических искусств состояла лишь из двух членов: одного известного чтеца, который обладал высокоразвитым литературным вкусом, ибо покупал только хорошо переплетенные книги, и одного почти неизвестного директора театра, представлявшего артистов обоего пола. И в этой комиссии экстраординарным членом был писатель Свен Лоухела.

Состав научной комиссии менялся по мере надобности. Здесь был лишь один постоянный член, Свен Лоухела, и восемнадцать запасных почетных членов, которых никогда не звали на заседания. Им тем не менее выплачивалось ежегодное вознаграждение, поскольку они разрешили включить свои имена в списки членов Фонда, а ведь всем известно, что денег стоят как раз имена, а не носители имен.

Распределение пособий производилось раз в год — в день моего рождения. Это был, собственно, единственный случай, когда я надевала все мои высокие ордена, норковую накидку и драгоценные украшения, в которые вложила несколько миллионов. Было большим наслаждением тратить деньги, на добычу которых ушли лучшие годы моей жизни.

Помимо регулярно выплачиваемых пособий, правление Фонда (то есть я) отпускало ежегодно пять миллионов марок на разовые ссуды в порядке все той же благотворительности. Правление Фонда (опять-таки я) доверило дело распределения этих ссуд, именуемых в уставе «экстренными пособиями», полностью в мои руки. Это потребовало от меня столько труда и забот, что мне пришлось открыть в центре города специальную контору для приема просителей. Сначала я занималась этим два дня в неделю, но потом стала принимать ежедневно с десяти до тринадцати, кроме воскресений и кануна больших праздников.

Круг моих знакомств начал расти с феноменальной быстротой. Писатели и поэты несли мне свои книги с автографами, чтецы предлагали билеты на премьеры, артисты — свои фотографии, ученые слали просроченные счета за электричество, воду, отопление и прочее, а какие-то подозрительные личности неизвестной профессии — вымогательские письма с угрозами. Как прекрасно было чувствовать себя служительницей культуры и опорой всех людей духовного труда! Я никогда не думала, что в Финляндии окажется столько мастеров литературы и искусства, изобретателей, ученых, чей труд столь нуждается в материальной и моральной поддержке.

Однажды пришел ко мне доктор В.С.А., который уже трижды получал ссуды от Фонда. Но ему необходимы были дополнительные средства, без которых он не мог закончить свои исследования.

— Простите, а каков предмет вашей работы?

— Блохи.

Тема была особенно близка моему сердцу, поскольку моя милая собачка Халли временами страдала от этих насекомых. Я внимательно присмотрелась к доктору. Это был высокий мужчина, похожий на борца тяжелого веса. Мне почему-то казалось, что его мозги прилипли к затылку, а уши, забавно сморщенные, висели, как листья, побитые морозом.

— Если бы я получил сто тысяч, мне бы хватило на полгода, — заговорил достойный естествоиспытатель.

— Мы не можем направлять наши ссуды столь односторонне, — ответила я довольно холодно. — Есть и другие области науки, требующие нашей материальной поддержки.

— Понимаю, госпожа советница, но поймите же и вы меня, пожалуйста! Вам ведь известно, что под воздействием новейших химических средств количество блох в нашей стране катастрофически сокращается, и потому если вообще вести начатые мною исследования, то надо вести их именно сейчас, пока мы не попали в совершенно критическое положение!

Он пододвинул стул поближе к моему письменному столу и, бросив на меня доверчивый взгляд подростка, заговорил горячо и торопливо, сбиваясь иногда на грустный, иногда на торжественный тон: