Читаем Предсказание - End полностью

Укрылись на втором этаже в зале для совещаний, выходившем окнами на служебный двор. Мещерского привел сюда сержант Лузов. Фактически он спас Мещерскому жизнь в той «бензиновой революции» на площади. Вера Захаровна была тоже здесь, в мэрии, под усиленной охраной. Германа Либлинга «Скорая» увезла в больницу в реанимацию. В больницу попала и Кассиопея. Фома, оправившись от нокаута, вытащил ее из гостиничного бара и среди общего хаоса и побоища на руках (как когда-то Самолетов Киру) понес в травмпункт. В результате все произошедшее на площади осталось для него за кадром. А вот еще не совсем протрезвевший Иван Самолетов был свидетелем всего и тоже прятался в мэрии, в зале для совещаний. Здесь же встрепанный, как галка, в разорванном мундире прокурор Костоглазов допрашивал (если это только можно было назвать допросом) всклокоченного, растерзанного, едва не расставшегося с жизнью в ходе массовых беспорядков мэра Всеволода Шубина.

Мещерский видел, что и сам прокурор не в себе. И не только пережитое на площади было тому виной. Костоглазов только что узнал от подчиненных, что его жену Марину Андреевну с открытым переломом руки спешно увезла «Скорая». И в голове Костоглазова это никак не укладывалось. Он помнил, что после семейного скандала на почве тех фотографий он оставил свою жену дома. Понять, как она оказалась в городской гостинице в одном номере с Германом Либлингом, было выше его сил. И спросить об этом сейчас у них обоих было невозможно. От этого в душе Костоглазова, где до этого царила растерянность, поднималась злость, и эта злость искала для себя жертву. Этой жертвой и стал Всеволод Шубин.

– Ты должен объяснить все – сначала мне устно, потом официально для протокола, все объяснить, полностью! – Костоглазов молотил кулаком по столу для совещаний.

Совсем недавно во главе этого стола восседал Шубин, а теперь он притулился на стуле сбоку – белый как полотно, с разбитыми в потасовке губами.

– Твоя секретарша сказала правду, мы только что проверили здесь, в твоем кабинете: в твоем служебном телефоне зафиксирован номер мобильного Натальи Куприяновой, он зафиксирован дважды. И еще там значится один номер – номер салона красоты. А вот гражданин Мещерский показывает, что ему известно, что Куприянова была в салоне днем накануне убийства и звонила оттуда.

– Покойная Кира могла бы назвать имя человека, с которым разговаривала Куприянова, но не успела, – подал со своего места реплику Мещерский. – Я и шел-то к ней в салон для того, чтобы это узнать.

– Об этом потом, после, – оборвал его Костоглазов. – Погибшая теперь не свидетельница, но налицо и другие данные, которые уже невозможно игнорировать. Вот, Всеволод, твой личный сотовый, который мы только что у тебя изъяли.

– Илья, где мои таблетки, скажи, пусть вернут их мне, я должен принять свое лекарство, – глухо пробубнил Шубин.

– Ты должен объяснить мне – прокурору, а не Илье, – Костоглазов скрипнул зубами. – Объяснить мне факт того, что на твоем сотовом зафиксирован исходящий звонок на номер мобильного телефона Куприяновой. Хотя до сих пор нами не обнаружен этот самый ее мобильный, однако номер-то его мы выяснили, причем сразу же. А на твоем телефоне обозначена дата – день убийства 19 августа и время: 23 часа 12 минут. Получается, что ты звонил Куприяновой примерно за час до ее гибели. Ты должен объяснить, чем обусловлены были все эти ваши телефонные переговоры, и в частности – этот твой последний поздний звонок.

– Я не буду ничего говорить, пока мне не отдадут мои таблетки, – Шубин закрыл глаза. – Ты что, не видишь, что мне совсем плохо?

– Я вижу, что ты увиливаешь от разговора, не желаешь идти навстречу следствию. Ты что же, предпочитаешь объясняться там, на площади? – Костоглазов повысил голос. – Там, с ними предпочитаешь объясняться? Тебе мало того, что случилось в городе? Мало тебе этого, мало?!

И в ответ с улицы донесся грохот разбитой вдребезги магазинной витрины, крики, топот, свистки.