К площади перед «Катран-медом» еще приходили по инерции больные, но натыкались на закрытые двери и объявление, что центр временно прерывает свою работу.

Насколько временно, не уточнялось.

Арсений подозревал, что – навсегда.

Ванька Тау ушел в отпуск и уехал в Одессу, а затем собирался в Крым.

Всех прочих сотрудников уволили.

Секретарь райкома партии, благоволивший к «Катран-меду» (и получавший за это десять процентов прибыли медцентра), даже не желал видеться с Арсением…

Одна только радость – денег у Арсения было полно.

Он мог позволить себе все, что угодно. Например, пойти в любой ресторан. Или взять и напоить всех бывших коллег по «Советской промышленности». Или, к примеру, пригласить Милену проехаться в какое-нибудь хорошенькое местечко. Допустим, в Ленинград, или в Киев, или в комплекс для интуристов в Суздаль…

Он даже мог купить себе в «Национале» инвалютную путану.

Одна беда, ничего этого Арсению делать совершенно не хотелось. А при мысли о Милене вообще начиналось чувство, похожее на изжогу…

И вот очередное утро. Одиннадцать часов. Весь день впереди. А он – никому не нужен. И ему, в общем-то, тоже никто не нужен. Кроме…

…Арсений вдруг обнаружил: он надевает дубленку, и только тогда понял, куда он идет.

Он идет туда, где ему хотелось быть.

А хотелось ему увидеть Настю. И сына.

«Пойду в Коленькин садик, – подумал он. – Мне никто с ним видеться не запрещал. Заберу его из сада, и мы пойдем в кафе-мороженое. А потом – в кино. В «Баррикады», на мультики… А если его не водят в сад? Теща-гадина с ним сидит?.. Вряд ли, конечно, – не такой она человек, чтобы внука нянчить… Но если Кольки в саду нет – тогда я поеду туда, к ним. Наверняка они сейчас гуляют на Патриках. Или, на худой конец, домой к ним заявлюсь, на Большую Бронную… Противно, конечно, с Ириной Егоровной видеться, но чего не сделаешь ради сына. И ради жены».

Когда Арсений уже натягивал ботинки, зазвонил телефон.

«Может, это Настя? – мелькнуло радостное. – Узнала, что я ее разыскиваю, и сама позвонила?»

С замирающим сердцем он схватил трубку.

– Алло! – выкрикнул нетерпеливо.

– Арсений? – послышался скрипучий женский голос.

Сердце его замерло. Голос принадлежал не кому иному, как ненавистной теще – матери Насти, бабушке Николеньки, Ирине Егоровне Капитоновой.

НАСТЯ

Венеция

Март 1991 года

Утро в Венеции пахло иначе, чем в России.

Настя приоткрыла один глаз и принюхалась: солнце, сырость и свежие булочки. Так, наверно, пахнут свобода и счастье.

Она взглянула на часы: рань несусветная, половина восьмого. Повернуться, что ли, на другой бок и еще подремать? Кровать у нее роскошная, подушка мягкая, одеяло пушистое – все условия, чтоб дрыхнуть хоть до десяти. Но солнце уже рвется сквозь неплотные шторы, щекочет жаркими лучами, требует: «Просыпайся!»

– Да зачем мне просыпаться? Эжен только в одиннадцать зайдет!

Настя перевернулась на другой бок, закрыла глаза… Но разве можно заснуть, когда ты – в Венеции? А прямо под окнами плещется канал и слышен стук весел и грохот ящиков – наверно, свежие фрукты в гостиничный ресторан подвезли. И по подоконнику цокают когтями итальянские голуби, а с улицы доносится фальшивый тенорок: «О-о, соле мио!» Так и хочется подпеть…

Настя, еще в полусне, дотянулась до телевизионного пульта. Будем потихоньку просыпаться.

Ей ужасно нравилось, что «ящик» можно смотреть прямо из постели, а каналы переключать «дистанкой». (В их с Сеней квартире стоял допотопный «Рубин» – какое уж там дистанционное управление…)

Для полной иллюзии «дольче вита» Настя дотянулась до шкафчика-бара. Выбрала бутылочку с соком из тропических фруктов. И вальяжно раскинулась на подушках. Отхлебнула сок, включила CNN.

Как раз показывали погоду. Настя снисходительно посмотрела на картинку с изображением Кремля и фыркнула, когда услышала, что «в Москве плюс пять-семь, дожди». Век бы в нее не возвращаться, в эту Москву! Ну и холодина! А здесь, в Венеции, люди в белых джинсах ходят. А самые закаленные – даже в шортах. Ей, кстати, тоже нужно шорты купить – ноги, слава богу, показать не стыдно. Постройнее будут, чем у многих итальянок.

Настя допила сок – плевать, что он стоит целых два доллара! – и выбралась из постели. Ее обуревала жажда деятельности. Нужно решить, как одеться. Вымыть голову – вчера она заметила, что весь народ – сплошняком, включая даже уличных уборщиков, – ходит со свежевымытыми волосами. Это вам не Москва… Затем – накраситься. Сходить на завтрак – Эжен сказал, что приходить в ресторан нужно пораньше, пока все самое вкусное не съели: «А то в твоих «трех звездах» народец ушлый, разметут еду с утра пораньше».

«Кстати, о джинсах. Пойду посмотрю, отстиралось ли вчерашнее пятно… Ура, ни следа!»

Вечером она, как ни устала, долго терла грязищу гостиничным жидким мылом, полоскала под раковиной. Сушить уложила на батарею. Опасно, конечно, – ткань может желтыми пятнами пойти, – но пришлось рисковать. Очень уж хочется еще в белых джинсах пощеголять…

«Хорошо бы, конечно, и юбочку купить… Тьфу, да что я за тряпичница!»