Читаем Предел несовершенства полностью

Василий хотел было возразить, что ребята обмывали рождение сына, вели себя спокойно, ну а что в парке пили, общественном месте, — непорядок. Милиция вообще могла им только замечание сделать, ведь они все объяснили, но нет, забрали ребят. Половцев посмотрел в колючие глаза режимника и ничего объяснять не стал. Понял, что каждый цех, каждый участок находится под присмотром режима. Понял и испугался.

Половцеву было отчего бояться — его отец отсидел по политической статье пятнадцать лет, повторять этот путь ему не хотелось. Отца потом реабилитировали, посмертно, сказав, что это была ошибка. Но страх, липкий и противный, остался. Поэтому когда буквально через месяц он случайно увидел, что термисты рассматривают зарубежные эротические журналы, он позвонил куда надо — режимнику и сообщил об этом. Василию Егоровичу казалось, что Федор Крупинкин догадался, кто сдал их с напарником Сашкой, потому что смотрел он на начальника с издевкой, хитринкой и постоянно ухмылялся.

— Ну, вы даете, Васильегорыч!

— Сами виноваты, таскаете на участок капиталистические журналы, рассматриваете их.

— Ну, вы даете, — не уставал повторять Федор.

Инцидент с журналами получился не очень громкий, так, маленький пшик, но с тех пор Василий Половцев избегал встречаться глазами с гальваником Федором Крупинкиным. Василий Егорович из-за этого поступка был противен сам себе, но режимник остался доволен, а по тем временам это означало душевное спокойствие руководящего состава цеха.

Все время работы на производстве он держал гальваника Крупинкина на особом контроле: знал, в какую смену тот работает, знал, когда тот женился. Ничего предосудительного в этом «особом взгляде» не было, просто Половцеву было спокойней оттого, что у Федора все хорошо и стабильно. Он даже знал его непростую жизненную историю с пескоструйщицей Машей, про ее любовь с красавцем термистом, потому что жена красавца написала Половцеву письмо о разнузданном и безнравственном поведении пескоструйщицы. На письмо, чтобы оно не ушло куда дальше, надо было отвечать. Он пригласил Машу в кабинет и начал спрашивать:

— Как тебе работается? Устраивает ли зарплата?

— Да, спасибо, все хорошо, — бодро отвечала Маша, не представляя истинной причины внимания начальника цеха. Она так и ушла, думая, какой душевный человек их начальник цеха, для каждого найдет минутку.

Действительную причину он не скрывал в разговоре с термистом Андреем:

— Семья не должна волноваться, когда ты на работе!

— Ну, да, — согласился термист, уже понимая, куда клонит начальник.

— Раз ты согласен, значит, тебе как мужику надо сделать выбор.

— Да че мне выбор делать? Из семьи я уходить не собираюсь, — нагло сообщил красавец. — А Машка сама ко мне привязывается. Я ее на аркане никуда не тянул.

— А раз не собираешься из семьи уходить, зачем Маше мозги пудришь?

— Никому я ничего не пудрю — сама на меня бросается, проходу не дает со своей любовью!

— Правильно, она девчонка молодая, влюбилась в тебя, дурака! Зачем же ты, отец семейства, на это повелся? Ты опытней, старше и не имел права девчонке жизнь ломать! Как дальше работать в одном цехе? Ты знаешь, что твоя жена письма пишет?

— Да знаю, дура-баба! Тоже — что из нее лезет?!

— В общем, давай по-хорошему. Пишешь заявление на увольнение по собственному желанию, работу, мол, другую нашел, более денежную. Иначе, браток, скандал притушить не смогу, а девчонке зачем жизнь портить? Она еще свою любовь найдет. Если не договоримся по-хорошему, буду решать по-плохому, только ты, пожалуйста, тогда не обижайся. Я свое слово сдержу.

Термист Андрей уволился, а Маша через какое-то время стала Марией Петровной Крупинкиной и родила дочь Валерию. Вот и получается у начальника цеха Половцева, что к семейной жизни Федора он тоже имеет отношение.

История с эротическим журналом постепенно забылась, потому что появились другие производственные события, от ремонта кузнечного пресса до возгорания масла на термичке. Но когда он узнал об убийстве Федора Крупинкина, липкий страх снова накрыл его с головой. А вдруг Федор перешел дорогу спецслужбам? Вон чего в стране делается — взрывы, теракты, а Федор мог постоять там, где не надо, и попасть под подозрение. Он умел организовать себе неприятности, вот и грохнули его.

Половцев пошел на похороны, долго сидел на кухне с Марией Петровной, слушал рассказы про дочь, про дачу в Додонове, про ее нелегкую жизнь с Федором и понимал, что вот так просто встать и уйти он не может. Гальваник и с того света цеплял его совесть своими корявыми пальцами, словно повторяя:

— Ну, вы даете, Васильегорыч!

Маша, как и Половцев, не понимала, за что могли убить мужа — вот так, заколоть пикой на рабочем месте!

— Может, вы скрываете от меня что-то? Может, он деньги кому должен? А он ведь не отдаст, если занял! Он к деньгам прилипал намертво. — И она рассказала ему историю про то, как Федька считал доллары и объявил ей, что они чужие, долг, мол, и надо отдать.

— Никому и никогда он денег не отдавал, не тот он был человек.

— Больше ты доллары дома не видела?