Читаем Правосудие Зельба полностью

— Юдит, я закончил расследование. Давай прогуляемся по порту, и я все тебе расскажу.

— Что-то мне не нравится твой голос. Ну, что ты выяснил?

— Я заеду за тобой в десять.

Я поставил вариться кофе, достал из холодильника масло, яйца и копченую ветчину, мелко нарезал репчатого и зеленого лука и подогрел молоко для Турбо, выжал сок из трех апельсинов, накрыл стол и приготовил яичницу-глазунью из двух яиц с ветчиной и обжаренным луком.

Когда яичница была готова, я посыпал ее зеленым луком. Кофе тем временем тоже сварился. Я долго сидел над тарелкой, но так и не притронулся к яичнице. Около десяти я выпил несколько глотков кофе и ушел, поставив яичницу перед Турбо.

Юдит сразу же вышла на мой звонок. Она была хороша в своем шерстяном пальто с высоким воротником, настолько хороша, насколько это возможно для женщины, переживающей горе.

Мы оставили машину у здания управления порта и пошли между железнодорожных путей и старых пакгаузов по дороге вдоль Рейна. Под серым сентябрьским небом царил воскресный покой. Трактора Джона Дира^[119] стояли, как солдаты в строю в ожидании начала полевой мессы.

— Ну, рассказывай наконец!

— Фирнер ничего не говорил о моем столкновении с заводской охраной в четверг ночью?

— Нет. Мне кажется, он пронюхал, что я была с Петером.

Я начал со своего вчерашнего разговора с Кортеном, довольно подробно остановился на вопросе, действительно ли старик Шмальц стал последним звеном некой безупречно работающей иерархической цепочки, сам ли он возложил на себя безумную миссию спасения завода, или им цинично воспользовались как инструментом; не поскупился я и на детали убийства на мосту. Я дал ей понять, что между тем, что я знал, и тем, что можно доказать, зияет непреодолимая пропасть.

Юдит твердо шагала рядом со мной. Зябко подняв плечи, она левой рукой придерживала воротник пальто, защищаясь от северного ветра. Она слушала меня не перебивая. Но потом вдруг сказала с коротким смешком, поразившим меня сильнее, чем если бы она заплакала:

— Знаешь, Герхард, это так нелепо! Когда я просила тебя узнать правду, я думала, эта правда мне поможет. А теперь я чувствую себя еще беспомощнее, чем раньше.

Я завидовал однозначности ее печали. Моя печаль была проникнута ощущением бессилия, чувством вины, — потому что это я, хоть и невольно, обрек Мишке на смерть, — горьким сознанием того, что меня тоже использовали, и извращенной гордостью за то, что я смог так далеко продвинуться в расследовании. Грустно мне было и оттого, что это дело сначала связало нас с Юдит, а потом поставило в такие обстоятельства, что мы уже никогда не сможем чувствовать себя друг с другом легко и непринужденно.

— Ты пришлешь мне счет?

Она не поняла, что мою работу вызвался оплатить Кортен. Когда я ей это объяснил, она еще больше ушла в себя и сказала:

— Очень характерно для всей этой истории. Я бы не удивилась, если бы меня повысили и назначили секретаршей самого Кортена. До чего же мне все это противно!

Между складами № 17 и № 19 мы повернули налево и вышли прямо к Рейну. Напротив, на другом берегу, высилось многоэтажное здание управления РХЗ. Рейн, широкий и спокойный, медленно катил мимо свои тяжелые воды.

— Что же мне теперь делать?

Я не знал, что ей ответить. Если завтра она сможет как ни в чем не бывало положить перед Фирнером папку с бумагами на подпись, значит, как-нибудь приспособится к новой ситуации.

— Самое ужасное — это то, что Петер уже так далеко от меня. Я имею в виду внутреннюю связь. Дома я убрала подальше все, что напоминало о нем, потому что это было так больно! А теперь мне так холодно в этом моем расчищенном одиночестве.

Мы шли вдоль Рейна по течению. Она вдруг повернулась ко мне и, схватив за плащ, принялась трясти меня со словами:

— Но мы же не можем этого так оставить! Они не должны выйти сухими из воды! — Она описала правой рукой широкую дугу, охватившую весь завод.

— Да, не должны, но выйдут. Во все времена сильные мира сего всегда выходили сухими из воды. А здесь к тому же это, возможно, были даже не сильные мира сего, а всего-навсего какой-то выживший из ума фанатик Шмальц.

— Но в этом как раз и заключается власть — что не надо действовать самому, а достаточно найти такого вот фанатика, безликую и безымянную пешку, которая все сделает за тебя. Это же не может их оправдать!

Я попытался объяснить ей, что вовсе не хотел никого оправдывать, а просто уже не мог продолжать расследование, потому что расследовать уже было нечего.

— Ты тоже — безликая и безымянная пешка, выполняющая за них грязную работу! Оставь меня одну, я найду дорогу обратно.

Подавив в себе желание оставить ее одну и уйти, я сказал:

— С ума сойти! Секретарь директора РХЗ упрекает детектива, выполнившего заказ РХЗ, в том, что он работает на РХЗ. Какая гордыня!

Мы пошли дальше. Через какое-то время она взяла меня под руку.

— Раньше, когда со мной случалось что-нибудь ужасное, у меня всегда было чувство, что все еще наладится. Я имею в виду — жизнь. Даже после развода. А сейчас я знаю, что уже никогда ничего не наладится, ничего уже не будет как прежде. Тебе это знакомо?