— Не собираюсь, не собираюсь, — перебил он ее. — Может, Шмальц как раз и был одним из таких энтузиастов, которые всегда в строю. Что я хочу сказать: мотива убийства в классическом смысле слова могло и не быть. Убийца — всего лишь орудие, не имеющее мотива, а тот, у кого этот мотив есть, совсем не обязательно хотел доводить дело до убийства. В этом и заключается принцип действия и, в конечном счете, цель властных иерархий. Пример тому — полиция, армия…

— Ты считаешь, что можно было бы еще что-нибудь сделать, если бы старик Шмальц остался жив?

— Ну, для начала вспомним, что, если бы он остался жив, господин Зельб не продвинулся бы так далеко в своем расследовании. Он не узнал бы о травме Шмальца, не стал бы искать его мастерскую и тем более не нашел бы этот смертоносный фургон. Все следы давно были бы уничтожены. Но допустим даже, что мы получили бы эту информацию из другого источника. Не думаю, что нам удалось бы что-нибудь вытащить из старика Шмальца. Это, судя по всему, был крепкий орешек.

— Но это же невозможно, Рудольф! Тебя послушать, так получается, что единственный человек, до которого можно добраться в таких цепочках, — это последнее звено! А все остальные, значит, оказываются невиновными?

— Виновны они или нет, это один вопрос, можно ли до них добраться — совсем другой. Видишь ли, Рени, я, естественно, не знаю, действительно ли это была какая-то нестыковка и не были ли звенья этой цепочки, наоборот, так хорошо подмазаны, что каждый прекрасно понимал, что именно имеется в виду, хотя никто не произносил этого вслух.

— Может, тогда господину Зельбу стоит поговорить с кем-нибудь из большого начальства РХЗ? Может, этот разговор хоть как-нибудь прояснит ситуацию?

— Для уголовного преследования это тоже ничего не даст. Но ты права: это единственное, что он еще может сделать.

Я с отрадой слушал, как они в своем дидактическом диалоге раскладывают по полочкам все, что я в своем плачевном состоянии не мог как следует проанализировать. Значит, предстоит разговор с Кортеном.

Фрау Нэгельсбах заварила чай с вербеной, и мы переключились на искусство. Нэгельсбах рассказал, почему ему так хотелось по-своему воплотить «Руки молящегося». Ему, как и мне, все расхожие скульптурные репродукции казались чересчур слащавыми. Именно поэтому он стремился за счет строгой структуры спички добиться возвышенной лапидарности дюреровского образца.

На прощание он пообещал проверить номер шмальцевского «ситроена».

Записка для Бригиты все еще висела на двери. Она позвонила, когда я уже лежал в постели:

— Ну как, тебе полегчало? Извини, я не смогла еще раз заглянуть к тебе, не получилось. Какие у тебя планы на выходные? Ты в состоянии завтра вечером приехать ко мне на ужин?

Что-то было не так. Бодрость ее интонации казалась искусственной.

22

Чай в лоджии

В субботу утром я обнаружил на автоответчике два сообщения: одно от Нэгельсбаха и одно от Кортена. Номерной знак «ситроена» Шмальца-старшего был пять лет назад выдан одному гейдельбергскому почтовому служащему, владельцу «фольксвагена-жук», давно отправленного на металлолом.

Кортен спрашивал, нет ли у меня желания заглянуть к ним в субботу или воскресенье на Людольф-Крель-штрассе. Просил перезвонить.

— Дорогой мой Зельб, я рад, что ты позвонил. Как насчет чаепития в лоджии сегодня после обеда? Ты, я слышал, наделал у нас шуму. И голос у тебя простуженный, что, впрочем, неудивительно, ха-ха! Однако твоей форме можно позавидовать!

В четыре я был на Людольф-Крель-штрассе. Для Инге — если, конечно, это все еще была Инге, — я прихватил с собой букет осенних цветов. Я подивился на ворота, видеокамеру и переговорное устройство. Оно представляло собой телефонную трубку на длинном проводе, которую шофер Кортена мог извлечь из ящика рядом с воротами и протянуть своему хозяину в машину. Когда я с этой трубкой собрался сесть в свою машину, раздался голос Кортена.

— Зельб, не валяй дурака! Кабина канатки уже едет к тебе, — произнес он укоризненно-увещевательным тоном, каким разговаривают с непослушными детьми.

Поднимаясь наверх по канатной дороге, я любовался широкой панорамой от Ноейнхайма и долины Рейна до Пфальцского леса. День был ясный, и я мог видеть вдали трубы РХЗ. Их белый дым невинно таял в голубом небе.

Кортен, в вельветовых брюках, клетчатой рубашке и домашней вязаной куртке, тепло поздоровался со мной. Вокруг его ног прыгали две таксы.

— Я попросил накрыть стол в лоджии. Ты не замерзнешь? Я могу дать тебе такую же теплую куртку. Хельга вяжет их мне одну за другой.

Мы постояли немного, любуясь окрестностями.

— Это твоя церковь вон там внизу?

— Ты имеешь в виду церковь Святого Иоанна? Нет, мы относимся к Фриденскирхе^[116] в Хандшусхайме. Я теперь там пресвитер.^[117] Прекрасная миссия.