– Они были призваны на службу в российскую армию по законам военного времени. По законам… военного времени, – подчеркнул он. – При этом я исходил из мандата Временного правительства на формирование воинских частей; то есть того законного правительства, в которое, насколько мне помнится, входили и большевики. И хочу обратить внимание: эти солдаты приняли присягу на верность Отчизне.

– Но вы же заставляли их воевать против армии рабочих и крестьян.

– Против субъектов той политической силы, которая совершила государственный переворот. Причем основная масса их бойцов тоже состояла из насильственно мобилизованных. В моих же частях сражались сотни людей, в свое время насильственно мобилизованных красными, но дезертировавших оттуда. Мы принимали их только потому, что они бежали из частей мятежников. Относительно же наших казаков-дезертиров, то, по казачьим традициям, станичные старейшины сами обязаны были пресекать подобные дезертирства. – Семёнов оглядел нескольких присутствовавших в зале офицеров, и все они постарались опустить головы или отвернуться. Как военные они понимали, что подобные преступления жестоко караются в любой армии мира. Вопрос заключался лишь в том, какими методами это происходит.

– Подсудимый Власьевский! Правда ли, что по вашему личному приказу, – проигнорировал обвинитель замечания атамана, – в станицу, откуда происходили эти казаки, прибыл карательный отряд офицера Чистохина? Приказав всем старикам станицы собраться, командир отряда запряг их в сани и заставил везти тела убитых офицеров на кладбище. Там стариков расстреляли на офицерских могилах, а станицу сожгли. И правда ли, что вы лично наблюдали за этой казнью?

Своё участие в этой карательной операции Власьевский, конечно, отрицал, но, что касается самого рейда… Сколько их, – горестно подумалось атаману Семёнову, – таких вот карательных акций, убийственно приправленных жаждой мести и пьяными причудами неотвратимо звереющих на пепелищах Гражданской войны офицеров, происходило в те годы! А ведь в Первую мировую ничего подобного, вроде бы, не наблюдалось. Воистину, всякая гражданская война ни пощады, ни пределов жестокости не знает!»

Что же касается Власьевского, он принадлежал к той когорте, «наполеоновской старой гвардии», с кем атаман начинал еще в семнадцатом. Они вместе формировали туземный монголо-бурятский полк, который должен был выступить на защиту Временного правительства. Вместе безуспешно пытались остановить распространение «коммунистической чумы», как Власьевский обычно именовал обольшевичивание Даурии. Чтобы таким образом, по глубокому убеждению, спасти империю, Отечество.

Поскольку армия их состояла и из казачьих, и из сугубо армейских подразделений, то Власьевский занимал пост начальника казачьего отдела главного штаба армии Семёнова. То есть, по существу, был заместителем главнокомандующего по казачьим частям. Он же руководил карательными экспедициями, которые осуществлялись специальными отрядами Фильшина, Чистохина, Унгерна, фон Тирбаха…

Во всем этом генерал Власьевский сам сознался во время допросов, по своей воле и чистосердечно. Даже теперь, в пропитанных горем и кровью лубянских казематах, он все еще наивно верил в те обещания спасти ему жизнь, что получил не только от офицеров-чекистов, но и от самого Маршала СССР Родиона Малиновского, командовавшего во время его ареста Забайкальским фронтом – одним из трех, принимавших участие в Маньчжурской операции[102].

– …На основании всего вышеизложенного, а также на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года, – усталым, полусонным голосом прогундосил председатель Военной коллегии Василий Ульрих, – подсудимого Семёнова Григория Михайловича как злостного врага советского народа и активного пособника японских агрессоров… приговорить к смертной казни через повешение, с конфискацией всего принадлежащего ему имущества.

Между тем в «последнем слове», признав себя виновным по всем пунктам обвинения, поскольку не признавать их было попросту бессмысленно, атаман просил суд приговорить его не к повешению, а к расстрелу, чтобы позволить умереть, как подобает русскому офицеру.

– Вы ведь осуждаете меня как командующего войсками, как русского офицера, – молвил он, – так отнеситесь ко мне как к офицеру. Позвольте умереть по-солдатски.

Однако в ответ на эту просьбу члены Военной коллегии лишь мстительно ухмыльнулись, давая понять, что просить о каком-либо, пусть даже таком вот, снисхождении – бессмысленно.

17

…Заводя генерала в камеру, конвоир – из новеньких, которого раньше Семёнову видеть не приходилось, – попытался подтолкнуть его сзади рукояткой пистолета, но, уловив этот момент, осуждённый резко оглянулся, и оружие охранника так и зависло в воздухе. То ли вспомнил, что перед ним генерал-лейтенант, то ли сработало понимание того, что конвоирует смертника…