Увидев на полпути к сторожевику это грузовое судёнышко с четырёхугольным парусом, Григорий и сам загорелся мыслью окликнуть хозяина. Попросить, возможно, даже заставить, этого рыбака подбросить его поближе к кораблю. Он был уверен, что и на сей раз имя и чин его сработают. А для капитана не составит труда связаться по рации со штабом Квантунской армии, с её контрразведкой. Но как раз тогда, когда рыбак направил свою лодку к рисковому пловцу, чтобы подобрать его, тот неожиданно вдруг повернул к берегу.

– Я вот о чем подумал, – проговорил атаман, едва ощутив ногами каменистое дно побережья. – Формирование правительства Маньчжурской России я готов начать уже завтра. Не дожидаясь указаний из Москвы. А в тот день, как к вокзалу Дайрена подойдет первый эшелон с красноармейцами, мы уже могли бы объявить об образовании союзного государства.

– Мне кажется, пока что вы слишком плохо представляете себе, в какой роли оказались, – мстительно молвил майор, не желая прощать атаману устроенной нервотрепки с самовольным заплывом.

– Вот я и пытаюсь определить эту самую роль, – спокойно заметил бывший главком – Причем не только свою, в соболях-алмазах.

– Всё еще полагаете себя в этом праве? – откровенно «завёлся» энкавэдист.

– Сами признали, что решаете это не вы, а те, в Москве, – с наслаждением растирал своё уставшее, пропитанное морской солью тело Семёнов.

Майор уже облачился в мундир и только портупею с расстегнутой кобурой все еще держал в руке. В какой-то момент ему показалось, что атаман еле сдерживается, чтобы не вырвать её и не выхватить пистолет. Он был крайне удивлен, когда Семёнов вполне благодушно заявил:

– Кстати, вы могли бы войти в состав моего правительства, в должности, скажем, министра внутренних дел.

Ответом ему стал нахрапистый смех контрразведчика.

– Это вы меня метите?! Нет, что, действительно вы метите меня в свои министры?!

– Можно даже по совместительству с должностью вице-премьера, – подрастерялся Семёнов, чувствуя, как неожиданно развеиваются его последние иллюзии.

– …Не вздумайте произнести нечто подобное в присутствии Ярыгина или любого другого сотрудника консульства! – угрожающе подался к нему командир десантников. – Услышу нечто подобное – лично пристрелю. Тотчас же, на месте! Мне только этого сейчас не хватало. В радиодоносах в Москву меня и так уже, наверняка, называют пособником белобандита. И купание это неожиданное, авантюрное – тоже аукнуться может.

Выслушав все, атаман на какое-то время застыл с широко разведенными руками. Он чувствовал себя так, словно его прилюдно выпороли или, что еще унизительнее, – на офицерской вечеринке плеснули в лицо остатками недопитого вина.

«А ведь ты, рубака, кажется, так ничего и не понял! – безнадёжно ухмыльнулся про себя майор. – Потерпи, при первом же допросе на Лубянке тебе быстро объяснят, кто ты есть на самом деле, тля лагерная!».

16

Москва, август 1946 года…

Григорий опустил голову на грудь и, сомкнув веки, вызвал в памяти берег моря и точеную фигурку Сото – последней женщины, которую ему суждено было видеть и ощущать рядом с собой. Как же гибельно он устал от всех этих допросов, обвинений и прокурорско-судебных мудрствований! С каким непростительным легкомыслием отдал он себя когда-то в руки этих энкавэдистских костоломов! И это он, боевой, несколько войн прошедший генерал!..

– Подсудимый Семёнов, вы признаёте, что в 1918 году по вашему личному приказу в городе Троицкосавске Забайкальской области была создана особая тюрьма, куда свозили «неблагонадёжных» арестованных – имеется в виду невнушающих доверия с вашей, белогвардейской точки зрения, – из районов Западной Сибири и Дальнего Востока?

Атаман устало взглянул на военного прокурора, ироничным взглядом прошелся по членам Военной коллегии Верховного Суда, восседавшим за столом во главе со своим председателем – Ульрихом. Склонив голову, по-самурайски упираясь кулаками о колени, он долго раскачивался всем туловищем из стороны в сторону, то ли отрицая услышанное, то ли сокрушенно размышляя о превратностях своей судьбы.

– Это была городская тюрьма, – ответил он, только когда прокурор повторил свой вопрос. – Возможно, она существовала там со дня основания города. Даже не сомневаюсь в том, что существовала.

– Но ваши подчиненные расширили её, используя казармы местного гарнизона. По приговору специального суда, возглавляемого сотником Соломахой[97], там было казнено свыше тысячи пятисот заключенных. И более трехсот пятидесяти человек умерло от голода и болезней.

– Насколько мне известно, когда городом овладели красные, там тоже была тюрьма, и за годы советской власти там было истреблено вдвое больше людей, чем за период временного пребывания в Троицкосавске моих частей, – спокойно ответил Семёнов. – В те годы было голодно. Возможно, кто-то действительно умер от голода, но в основном умирали от ран, тифа и прочих болезней.