Но и Головнин уехал на корабль в негодующем состоянии. Действия компании, и самого правителя, нельзя было расценить иначе как произвол, о чём с непривычной горячностью он и написал Баранову в послании, подчеркнув, что чинить препятствия насильно задержанным матросам противозаконно.

Встревоженный тоном послания, Баранов сам приплыл на «Диану».

   — Не извольте волноваться, — суховато сказал он Головнину. — Я проверил бумаги этих людей и трёх из них отпускаю. Но Дмитриева и Абросимова отпустить не могу. Они служат в компании по контракту. Вот, взгляните, Василий Михайлович, на копию контракта.

Головнин взял в руки протянутый ему Барановым документ, заверенный подписью и печатью начальника Охотского порта Бухарина.

   — Ну и ну! — не выдержал Головнин. — Ни срока действия контракта не обозначено, ни условий возврата матросов, ежели в них будет нужда на казённой службе. Да как же можно такими методами вербовать людей!

   — Это законный документ, и этих людей вернуть вам я не могу, — твёрдо сказал Баранов. — У меня людей и без того не хватает, а на просьбы мои прислать пополнение главное правление в Петербурге не отвечает.

С этого инцидента в отношениях между Головниным и Барановым обозначилась трещина. Она заметно разрослась после того, как Баранов обратился к капитану «Дианы» с просьбой не торопиться с отплытием на Камчатку и задержаться в Америке до начала сентября.

   — Извещён я, Василий Михайлович, надёжным источником, — говорил Баранов, — что в августе подойдёт сюда английское судно с целью учинить разбой и разорение наших селений. Тут бы подмога ваша очень была нам кстати.

   — Помилуйте, Александр Андреевич, — отвечал Головнин, — не могу больше здесь стоять. В сентябре неблагоприятные ветры задуют. Что же мне тогда, на Кадьяке зимовать прикажете? Да и провиант у меня кончается. Ежели сможете взять на счёт компании содержание и довольствие шлюпа со всем экипажем по нормам, отвечающим уставу императорской морской службы, то я ещё подумаю. Иначе же никак не могу.

Баранов, прикинув возможные расходы, тотчас отказался:

   — Слишком накладно это компании обойдётся.

Однако во время следующей встречи высказал другую идею: он готов содержать шлюп за счёт компании, если капитан возьмёт на себя обязательство плавать по проливам, перевозя охотников-алеутов, и способствовать торговле с дикими.

Выслушав правителя, Головнин почувствовал себя так, словно ему нанесено личное оскорбление.

   — Вы, кажется, не совсем понимаете, — ледяным голосом ответил он, — что вы мне предложили. Вы предложили мне превратить военный шлюп под императорским флагом в обычное купеческое судно. Да как же я могу согласиться на это! Никто мне таких полномочий не давал. Разве могу я унизить императорский флаг и себя лично подобной сделкой!

Слова эти больно уязвили Баранова. Не однажды приходилось ему и раньше выслушивать высокомерные поучения со стороны флотских офицеров, задевавшие его купеческое достоинство. Но от Головнина он этого не ожидал. Вот тебе, матушка, и Юрьев день! Помогал-помогал в торговых операциях да и брякнул, что это, мол, дела, недостойные людей благородного звания. Что ж, с Богом, капитан, плыви, сами управимся.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Утешением для Баранова после ухода «Дианы» оставалось и спустя месяц глубоко взволновавшее его событие, случившееся незадолго до её появления в Ново-Архангельской гавани.

В воды залива тогда вошёл американский бриг «Лидия», и поскольку судно оказалось здесь впервые, Баранов ожидал, что капитан явится к нему на приём, чтобы доложить, с какими целями пожаловал.

В окно кабинета он видел, как от корабля отвалила шлюпка и пошла к берегу.

Вскоре его секретарь Григорий Терентьев известил, что встречи с правителем ждёт посетитель.

   — Какой посетитель? — придирчиво спросил Баранов, давая понять, что так не докладывают.

Но, строго взглянув на Терентьева, догадался: что-то здесь не так. Смуглое лицо креола сияло, словно он приготовил для своего хозяина приятный сюрприз.

А потом, не дожидаясь приглашения, в комнату зашёл дюжий рыжеволосый человек с прищуренным взглядом ясно-голубых глаз, и Баранов оторопело уставился на него, как на выходца с того света. Преодолев замешательство, радостно вскричал:

   — Тимофей? Тараканов! Живой!

Редко давал он волю своим чувствам, но сейчас чуть не бегом поспешил к вошедшему, обнял его, пристально вгляделся в потемневшее от солнца лицо, с тревогой спросил:

   — Где остальные? Где Булыгин? Что с «Николаем»?

И гость сразу помрачнел, глухо сказал:

   — Скончался Николай Исакович, царствие ему небесное! И «Святой Николай» погиб...

   — Рассказывай! — торопясь узнать подробности, приказал Баранов.

Ново-Архангельск,

20 сентября 1808 года