Читаем Правитель Аляски полностью

   — Я долго не мог простить вам, лейтенант Подушкин, — сказал наконец Гагемейстер, — что вы разбили шлюп «Нева», на котором и мне после Юрия Фёдоровича Лисянского довелось идти вокруг света. Ещё до нашего знакомства я подозревал, что вы не очень умелый моряк. Теперь я вижу, что вы, помимо прочего, и дипломат никудышный. Мне кажется, вы слишком задержались на службе Российско-Американской компании. Я помогу вам в этом году отправиться обратно в Россию, тем более что срок вашего контракта истекает и я не намерен его продлевать. Я учту этот ваш крупный провал и постараюсь до конца года не посылать вас в ответственные плавания. Можете идти. А вы, Ефим Алексеевич, пожалуйста, останьтесь. С вами я бы хотел поговорить отдельно.

Сев в шлюпку, Подушкин приказал своим матросам идти к берегу. Для успокоения чувств ему надо было встретиться с Барановым. Не по долгу, а по зову сердца он хотел рассказать смещённому правителю о неудачном вояже на Сандвичевы и жестокой головомойке, какую устроил ему Гагемейстер. Баранов-то должен понять, что в ситуации с Таракановым он был прав. Держать свои переживания при себе Подушкин уже не имел сил.

Уже несколько месяцев Александр Андреевич Баранов передавал хозяйственные и финансовые дела компании бывшему комиссионеру корабля «Кутузов» Кириллу Тимофеевичу Хлебникову, назначенному правителем ново-архангельской конторы. Подсчитывали стоимость жилых зданий, мастерских, годных к плаванию судов компании, количество находящихся на складах мехов. Кропотливое это было дело — восстанавливать год за годом доходы и расходы компании, включая прибыли от совместного с иностранцами промысла морского зверя, закупки у бостонских купцов продовольствия, оружия и других товаров, в которых нуждались русские поселения на американских берегах.

С документами работали большей частью в кабинете Баранова, где хранился архив компании, и Кирилл Хлебников поражался цепкой, несмотря на преклонные годы, памяти Баранова. Иной раз короткая запись в бухгалтерской книге или на отдельном листке бумаги об итогах той или иной совместной операции с чужеземными корабельщиками давала Баранову повод вспомнить конкретного капитана судна и черты его характера, и сколько раз он бывал в Русской Америке, и как проявил себя здесь, был ли честен или плутовал.

Хлебников понимал, что подобные отвлечения в прошлое несколько замедляют темпы их совместной работы по изучению финансового состояния компании, но отнюдь не пытался обрывать Баранова и деликатно возвращать его к нудному подсчёту цифр. Напротив, он был благодарен бывшему главному правителю за эти бесценные воспоминания о канувших в Лету людях и делах: в рассказах Баранова перед ним вставала живая история Русской Америки со всеми её горестными и героическими страницами.

Иногда голос Баранова дрожал от плохо скрываемого волнения, он нередко давал волю чувствам. И когда он поминал многие беды, угнетавшие сердце, разбитые в крушениях корабли и верных соратников, что нашли вечный покой в морской пучине либо погибли от рук колошей, на глаза его наворачивались слёзы. «Прости ты меня, Кирилл Тимофеевич, за мою старческую чувствительность, — виновато говорил Баранов. — Доживёшь до моих годов да хлебнёшь столь же лиха, сколь я хлебнул, может, и сам таким же станешь». — «Да разве ж я вас не понимаю, Александр Андреевич! — утешал его Хлебников. — Дай мне, Господь, избежать стольких бед и напастей, сколь вы испытали».

Перед другим человеком Баранов не стал бы так откровенничать, но он испытывал искреннюю симпатию к пытливому светловолосому комиссионеру, который немало лет провёл на службе компании на Камчатке, где принимал и отправлял компанейские грузы и был свидетелем многих событий на дальневосточных российских берегах, о коих сам Баранов знал лишь понаслышке.

Случалось, то или иное происшествие в селении или близ него выбивало их из рутинной колеи, и тогда, ещё не приступая к делам, они откликались на злобу дня пространными рассказами из собственной, богатой событиями жизни.

   — Есть всё же Провидение на этом свете! — так торжественно заявил Хлебников, едва успел приветствовать Баранова в день их очередной встречи.

   — Никак, стряслось что, Кирилл Тимофеевич? — обеспокоенно спросил Баранов.