Читаем Правда и кривда полностью

— По пятьдесят не выйдет, а на сорок, может, и потянет, — в увлечении мужчина не уловил желчи в голосе Киселя. — Повезло Марку.

— И это, Иван Игнатович, наверное, потому, что у хозяина поля тоже есть что-то от гороха: что ни говори, что ни делай, как ни долби ему, — отскакивает от него, как горох от стенки. Хохлацкий норов.

— Хм, — скосил глаза Иван Игнатович. В душе он не согласился с Киселем, но возражать ему не стал: не поможет это, да и лень было в такую жару разговаривать. Скоро он снова обрадовался. — Смотрите, Бессмертный и на парах посеял горох. Не молодец?

— Смотря с какой стороны. Не пахнет ли это комбинаторством? — буркнул Кисель.

— Если бы все так комбинировали.

— Хвалите, хвалите его, да озирайтесь на все стороны, — Кисель неодобрительно посмотрел на пары и призадумался над своим.

На полевом стане возле подсолнечного общества они застали саму кухарку, разогретую солнцем, огнем и луком. Пыльца подсолнухов лежала на ее белой косынке и обветренном лице. Молодица сразу узнала Киселя, вытерла фартуком лоб и дружески улыбнулась веселой зеленоватостью глаз, на которых рассыпалось несколько темных пятнышек — в одном больше, чем во втором. Эта непропорциональность удивила Киселя — и здесь у Бессмертного не так, как у людей. Но женщина славная — от нее и постный борщ будешь охотно потреблять. Не жена ли это Заднепровского? Кажется, она. А знает ли Заднепровский, какие тучи нависли над ним?

— Варите? Добрый день вам, — ласковее обычного пробормотал к молодице.

— Конечно, варю, потому что такое мое дело, — весело ответила Екатерина Павловна.

— Вот хорошо, что попали на борщ. Как раз настаивается.

— Настаивается? — для чего-то переспросил Кисель, с опаской заглядывая в черный котел, будто там по крайней мере варились взрывчатые вещества. — И вы его совсем бесплатно даете-разливаете?

— Конечно, — с гордостью сказала женщина. — Сегодня и первые малосольные огурчики будем давать. Уродило их столько, что девушки не успевают выносить.

— Куда выносить? — снова насторожился Кисель.

— И на заготовку, и на продажу.

— Значит, бесплатно? — что-то раздумывая, сказал сам себе Кисель. — Иван Игнатович, об этом надо написать. Вынимайте свое причиндалы.

— Ну да, таки не помешает написать, — доверчиво посмотрела на Киселя Екатерина Павловна и скрестила руки на груди. — А знаете, почем у нас огурцы и помидоры будут отпускаться своим людям?

— Не знаю.

— Такой дешевой цены еще не слышали в области — по себестоимости, значит. Напишите и об этом. Пусть в других селах тоже так делают.

— Так не будут делать! — вскрикнул Кисель, украдкой пасясь глазами на полной груди молодицы. — Разбазариваете колхозное добро еще и радуетесь?

— Мы разбазариваем? — ужаснулась Екатерина Павловна, и в ее глазах расширилась весенняя зеленоватость. — Чем? Вот этим борщом?

— И борщом, и такими глупыми ценами. Мы еще прищучим за них вашего Бессмертного. Он вместо рубля копейку кладет в колхозную кассу. Думать надо над этим!

— А над тем, как людям жить, думать не надо? — вспыхнула Екатерина Павловна. — Или вам нашей свеклы и капусты жалко? Не добрый вы, не душевный, хотя и чиновный человек. — Молодица обижено отошла от машины и встала под защиту золотистых подсолнечников. Гнев и невидимые слезы пощипывали ее веки.

— Составляйте акт! — приказал Кисель главному агроному.

— Да зачем нам бумагу переводить, хотя она все стерпит? — флегматично спросил Иван Игнатович. — Неужели вам жалко для людей их же борща?

— И вы заодно с расхитителями колхозной собственности? — возмутился Кисель.

— С такими расхитителями и я заодно, — так же флегматично ответил Иван Игнатович, бросил бровями на кухарку, но в последний момент передумал просить у нее борща.

У Киселя стальными замочками замкнулись глаза, дернулись губы.

— Хорошего имею у себя помощника под боком.

— И я не обижаюсь на себя.

— От сегодня начнете обижаться. Хватит в демократию играть…

— У вас увидишь эту демократию, — надулся Иван Игнатович.

Как раз на этот спор и случился Марко Бессмертный.

— Вот он, деятель. Впереди батьки в коммунизм скачешь? — сразу же уел его Кисель.

— Бесплатным борщецом авторитет раздуваешь? Лопнет этот пузырь!

— Вы будто что-то сказали? — Марко демонстративно взглянул на солнце, снял перед ним картуз. Это у него вышло так естественно и смешно, что Екатерина Павловна прыснула со смеху, засмеялся шофер, повеселел Иван Игнатович, а Кисель покраснел, и вся его фигура стала угрожающе-напыщенной.

— Не слышал, о чем спрашиваю?

— Таки не слышал, — невинно ответил Марко, потому что и поля, и работа, и погода радовали его. А что ему, в конце концов, сделает Кисель? Покричит, попугает, ну, сварганит акт и повеется дальше, потому что даже вникнуть в ошибки у него не найдется времени: недаром же люди так прозвали его: приехал-уехал.

Кисель ткнул пальцем на котлы:

— Чтобы сегодня, сейчас же закрыл эту самодеятельную комедию с борщом.

— Нам не грустно от нее, хоть она и самодеятельная, — нисколько не рассердился Марко.

— Ой гляди, как загрустишь, когда сюда заглянет следователь, — уничтожил взглядом Бессмертного.