Читаем Правда и кривда полностью

А в это время за тоненькой стенкой во второй, большей комнате, звенят рюмки и громче выплескиваются слова подвыпивших сватов. Безразлично, что уже темнеет, они именно сейчас начнут вспоминать свою тревожную молодость, брюзжать чуть ли не на все сегодняшнее и глухо негодовать, что они при своих заслугах и талантах остановились на промежуточных станциях. И хоть больно так думать о своей родне, но он понимает, что и его отец, и тесть — мелкие, омертвевшие светила, светила без жаркого огня в груди, без высоких порывов в голове. Очевидно, когда-то в них тоже было что-то свежее, талантливое, пока они, достигнув некоторого служебного уровня, не уцепились зубами и руками в кресла, пока не начали бояться, когда гремело, за свою шкуру, не отдернули свои плечи от ноши, которую поровну должны были нести наши люди, пока не заврались в чем-то, когда страшновато было говорить правду, и не стали понемногу жать не сеянное ими. А теперь с удивлением и негодованием замечают неуважение к себе и не понимают, почему становится неустойчивым грунт под их ногами. И напрасно надеются, что они еще свое возьмут. Нет, из холодной души не родится горячее дело.

— За твое здоровье, сват, за твою службу после эвакуации, — глухо, как осенний дождь, бубнит отец.

— Спасибо, Андрон. Уже, можно сказать, как-то и устроился, хотя и подбивали некоторые под меня клинья. Эх и трудную имею фортуну… Живу, как ночная птица.

— А у кого теперь легкая фортуна?

— Э, не скажи, не скажи. Ты все-таки разъезжаешь между хлебами, дышишь нектарами, любуешься, как пашется, сеется, растет, цветет и наливается. А я обязан из нутра вырывать другие наливы.

— Если надо, то надо.

— Об этом же и говорю. Я, если надо, и родного отца не пожалею, специальность у меня с гуманизмами не целуется. За твое здоровье. А знаешь, что обо мне в характеристике написано? — у Черноволенко прорвалось пьяное самодовольство.

«Значит, уже до чертиков допиваются», — поморщился Юрий Андронович. Он хочет сосредоточить внимание на рукописи, но самодовольство Черноволенко густо натекает и сюда.

— Там, дорогой сват, написано, что я мастер групповых обличений. О!.. Были когда-то у меня разные дела. И еще будут!

— Да неужели и теперь?.. — даже с боязнью переспрашивает отец.

— Конечно. Война много напутала, а разбираться во всем надо вот таким Черноволенко, как я. Вот недавно один мужчина принес мне разные материалы, которые не снились и тем писателям, что выдумывают всячину о шпионах. Понимаешь, не материалы, а золотой берег.

— Интересно. И кто же сидит на этом берегу?

— Никогда бы ты при своей рже-пшенице и разном хлебе не придумал! Вчерашний командир партизанского отряда! Наградами тебя ослепить может, а сам — замаскированный шпион.

— Да что ты, сват!?

— Еще в Турции его завербовали. Вот какие могут быть истории.

— А партизанил этот… у нас?

— В наших лесах. Твой Юрий должен знать его как облупленного.

— Кто же он?

— Григорий Заднепровский, — стишил голос Черноволенко.

— Заднепровский? И я его знаю! — пораженно вырвалось у Андрона Потаповича.

— Если знаешь, держи язык за зубами, пригодится… — и не досказал, потому что в комнату вошел бледный от волнения и гнева Юрий Андронович.

— О, зятек пришли! — с притворной радостью потянулся к нему с рюмкой Черноволенко. — Посиди, в конце концов, с нами, пусть наука немного подождет без твоего движения вперед.

— Какой негодяй подал вам материалы на Заднепровского? — дрожа, Юрий Андронович ест глазами Черноволенко.

— А ты подслушивал? — на миг растерялся тот.

— Слышал всю мерзопакость, которую в нашем доме выливали на хрустально чистого человека.

— Гляди, чтобы за этот хрусталь и сам не попал туда, где козам рога правят, — зашипел Черноволенко. — Ты, может, с ним и панибратство вел?

— За честь считал бы дружить с Заднепровским. Головой клянусь: Заднепровский чистый, как лебедь. А лебедей только преступники поедают. Вы копнитесь в душе того, кто писал донос.

— Не учи ученого! — свысока ответил Черноволенко. — Сами под чубом сало имеем. Тебе известно, что отряд Заднепровского был самочинным?

— И что из того?

— А ты знаешь, что такими отрядами, как правило, руководили иностранные разведки?

Страшное и дикое подозрение сразу черным пятном легло на сотни верных сынов Родины. Задыхаясь от злости, Юрий Андронович обрушился на Черноволенко:

— Откуда вам это знать, разве вы из своего укрытия видели, как боролся народ? Какая сволочь, какой кретин сотворил эту кривду?

Черноволенко вскочил со стула, будто его шилом укололи, и сжал кулаки. Лицо и пятна ржавых румянцев на нем перекосились от злости, и глаза, казалось, даже на очки налили злобы.

— Мальчишка! Ветреник! Недоумок! Дурында! Что ты смыслишь в жизни и ее перипетиях? Послонялся немного в лесах и уже собираешься кого-то учить, а на кого-то тень бросать. Губы раньше оботри! Это сказал не кто-нибудь, а та голова, которая не первый день по нашей линии руководит!

И после этих слов настороженная тишина залегла в комнате. Ее первым разорвал Юрий Андронович:

— Так сказала ваша высокая голова?