Обозленный на директора, на себя и на всю эту историю, Марко в препаскудном настроении возвращался домой. Отважился человек стать самогонщиком — и то не повезло, захотел честно заработать выговор — и то не вышло… Странное это существо, что называется человеком. С самого утра его мучили сомнения и раздумья, что он согласился за самогон покупать горючее, а теперь он злился, что не может этого сделать. Прямо хоть поворачивай коней к Кузьме Завороженному и езжай с ним промышлять на состав.

В дубраве мглистые ладони вечера прохладой прошлись по его лицу, немного охладили гнев, но все мысли и теперь, как пчелы вокруг матки, крутились вокруг пахоты. И все равно он где-то должен достать медь тому перченному черту.

Дома Марко рассказал о своем приключении Трымайводе и Заднепровскому. Этот рассказ возмутил даже уравновешенного Василия, а Григорий Стратонович засмеялся.

— Вы чего? — непонимающе взглянул на него Марко. — Типаж понравился?

— Перчину носа и усы, как вы нарисовали их, вижу перед собой, — и дальше смеялся Григорий Стратонович. — Напали же на практика! Но кажется, мы уже имеем медь.

— Какую? — в один голос вскрикнули Бессмертный и Трымайвода.

— В горбовецких лесах, может знаете, взорван артсклад. Что должно было пойти в воздух — пошло, а гильзы до прошлого года валялись вокруг воронки…

— Тогда сразу же надо ехать! — решил Марко. — Может, и нам пофортунит.

В этот же вечер он, Григорий Стратонович и Василий Трымайвода поехали в горбовецкие леса. При луне они долго петляли лесными дорогами, пока нашли глубоченную воронку и, как над самородками золота, наклонились над первыми, позеленевшими от ненастья гильзами снарядов… Неделю спустя шесть тракторов, радуя сердца земледельцев, пришли поднимать тихую, напоенную дождями, росой и туманом землю. И через неделю десяток заявлений пошли блуждать по всем инстанциям. В них писалось, что новый председатель колхоза Марко Бессмертный морально разложившийся человек — он принуждает колхозников варить для него самогон и беспробудно пьянствует…

XXXI

Земля пахла свежестью травы, нежно-пьянящим цветом одуванчиков, соком деревьев и рассады. Девушки, сняв рамы парников, заботливо колдовали, сгибались и разгибались над ней, а их песня стлалась над хрупкими стеблями, и в ней была печаль далеких веков, сошедшихся с сегодняшней девичьей тоской. Неизвестным суженым выплескивали они свою песню и полураскрытую, как бутон, любовь, но не суженые, не мальчишки с веселыми глазами, а только теплая земля прислушивалась к девичьей грусти и любви.

И снова Марка встревожило это пение, снова подумалось о девичьей судьбе, подкошенной войной, и о той любви, которая может увянуть в груди без ответа, без материнства. И разве он не понимает, почему теперь даже смех девичий таит в себе печаль. И ничем, ничем ты, человече, не можешь помочь, разве что радушным словом и уважением к тем, у кого судьба обидела девичьи лета.

Эти раздумья и печаль незаметно перенесли его к тем вечерам, когда и он встречал свою первую любовь… Было ли оно или не было? И была ли на свете та нежная терноглазая девушка, которая доверчиво и недоверчиво тянулась к нему? Он ей когда-то весной принес ветром отломленную вишневую веточку, не зная, что этой же весной отломится от него его любовь…

Увы, когда это прошло! Уже и дочь у тебя такая, как та девушка была, а все равно просыпается грусть и больно сосет все тело. Отдирай ее, человече, от сердца, выливай, как горький сок прошлых годов, глуши работой и хозяйственными хлопотами, чтобы меньше болело все. И он отдирал ее, но из далеких закоулков памяти то и дело выныривали воспоминания о первой и второй любви.

Вдруг в песне о журавлихе ему послышался голос Елены, и он аж оглянулся, присматриваясь к девушкам. В самом деле, что-то было в их пении такое, что звучало в голосе его жены. Несомненно, они это перехватили у Елены и запели ему, чтобы и подстреленный журавль затужил по своей журавлихе. Какой удивительной и красивой была она в золотых косах и чарах своей песни. Вот и нет золотой вербочки в его семье, есть только молнией опаленная верба, с креста выросшая на могиле его отца.

— Марко Трофимович, что мне делать с Маврой? — подошла к нему Мария Трымайвода, и обыденщина разрушила все видения, но не могла разрушить грусти.

— Что такое?

— То самое — никак на работу не выходит.

— Говорили с ней?

— Несколько раз и говорила, и уговаривала, и порицала, но ничего не помогло. Обещает прийти, но обещанка-цяцянка[44]. Придется штрафовать Мавру, или как?

— Война так штрафовала наших женщин, что грех нам будет браться за такое дело, — невесело ответил Марко.

— Так что же делать? За Маврой и другие женщины не торопятся на работу.

— Еще надо поговорить, душевно, сердечно. Она же, кажется, не из ленивого рода.

— Это правда. А почему вы не спрашиваетесь, как у нас работа идет?

— Вижу ее всю перед глазами. А для чего вы в этих парниках оставляете отдельные стебли рассады?

— Из нее тут в тепле вырастут первые овощи для председателя и начальства, — засмеялась женщина.

— Спасибо, уязвили, не надеялся, что вы такие.