Читаем Правда и кривда полностью

На поля тихо спускался сизовато-синий шелк предвечерья. В ложбинке матово темнела вода, и вербы над нею казались табуном птиц, вышедших на берег. Мягкая синева оттенков и зеленоватая голубизна между не угасшими островами облаков усыпляли, убаюкивали землю и стирали с нее следы тяжелого времени. Она тоже куталась в мечтательную голубизну и, кажется, радостно дрожала, что над ней заискрились первые звезды, а на ней встрепенулись девичьи голоса. Вот из далеких полей возвращались старые плугари и девушки-погонщики. Целый день находились они возле коней, натерли поводами потрескавшиеся руки, понабивали ноги, а все равно затянули песню о любви, хоть и не имели ее… В такой вечер идти бы им украдкой к милым, прислушиваться бы, как в тишине синего предвечерья бьется испуганное сердце, и вбирать в него лучшие в мире слова, и вбирать в радостные глаза и звезды, и лунное сияние, и всю землю, перевитую вечерней мглой или, может, туманом любви.

Родительское сожаление охватывает Марка, он сейчас так хочет счастья этим натруженным девушкам, будто они были его детьми. И не все они будут иметь свое обычное девичье счастье, которого больше было во времена Марковой молодости. Вот-вот уже закончится война, смерть не будет гасить свет человеческих глаз, но сколько еще и после войны прольется безутешных девичьих слез.

И снова вспомнилось его несчастье — его единственная дочь. Казнись, мучайся, отец, в одиночестве, а людям неси и улыбку, и смех, и утешение, и совет, добывай и лес, и деньги, и семена, и фураж, и хоть по двести граммов хлеба для плугарей, и ложку молока для детей-сирот.

Так и несет человек в душе красоту этого весеннего вечера, и родительскую тоску, и копеечные расчеты, и проклятый вопрос — где взять горючего, как вспахать поля, потому что такова твоя судьба.

Вечером в его землянке долго заседает правление, подводит итоги дня, обдумывает, что надо делать в ближайшее время, кого послать в Каменец-Подольскую область добывать известь, чтобы на ней заработать сякую-такую копейку. Немного, лишь пятнадцать тонн, позволили им добыть в карьере извести, но по настоящим ценам это даст пятнадцать тысяч рублей на самые необходимые нужды. И снова все сушат головы над горючим.

После правления он еще некоторое время разговаривает с рыбаками: надо что-то поймать, хоть на похлебку, снова-таки пахарям, копателям и детям-сиротам, а потом сидит с Марией Трымайводою, которая советует посадить на супеске полгектара ранних томатов в самый ранний срок. Правда, они могут вымерзнуть. Но если все будет хорошо — дадут самую большую прибыль.

— Рискнем: садите гектар… Что, есть письмо от сына?

— Откуда вы знаете?

— По вашему лицу.

— Разве? — удивляется, краснеет женщина и снова лицо ее берется чудесной осенней красотой.

Марко смотрит на Марию, незаметно любуется ею и чуть ли не вздыхает. Когда она пошла домой, мать, удивляясь, спросила:

— Чего это она сегодня так нарядилась? Праздник какой-то у вас?

— А я не заметил, — улыбнулся сын.

Наконец он ложится возле Федька. Усталость сразу смежает веки, сразу из тела отлетает часть забот, оно становится легче, перед глазами шатнулось, колыбелью перекинулось небо, и он, сладко опускаясь в теплую глубину, видит, как мерцают большие звезды и золотым коромыслом поблескивает луна. Вот она опускается все ниже и ниже и фарой садится на трактор веселогубого Ярослава. Чего же так смеется мальчик, подъезжая к ставку? Ага, он достал горючее. Марку тоже становится радостно на душе… Но все это сразу разрушается, исчезает — и больше ничего нет, только какие-то пятна перед глазами.

— Вставай, сынок, вставай, кто-то пришел к тебе, — над ним, вздыхая, склоняется мать.

Он совсем выныривает из волн сна, ощущает вес уставшего тела и впопыхах одевается. В землянке уже светит лампа, на столе стоит бутылка вина иностранного происхождения, а у стола хитровато косится на него Кузьма Завороженный.

— Откуда ты взялся? — удивляется Марко.

— Прямо из больницы.

— И тебя, оглашенного, пустили ночью?

— Где там пустили, сам залез, — ничуть не смущается мужчина.

— Как?

— Через окно. Потихоньку, чтобы и не звякнуло, вынул оконное стекло — и залез, — нежная и довольная улыбка игра на тонковатых губах Кузьмы, в его ореховых глазах, которые при свете ночника кажутся совсем темными.

— Видел дочь?

— Конечно! Для чего было через окно лазить?

— Ну, и как?

— Елена говорит, что она очень хорошая, а я немного сомневаюсь, — чистосердечно говорит Кузьма и хмурит лоб. — Ведь что это за девушка, если у нее бровей нет.

— Бестолочь ты, будут у нее брови! — кричит мать ни Кузьму и начинает смеяться.

— В самом деле будут? — доверчиво и трогательно смотрит на мать озорник.

— Разве тебе жена не говорила этого?

— Я, Марко Трофимович, постеснялся спрашивать у нее. Так будут?

— Непременно будут и брови, и красота, и муж будет… У внучки моей только через две недели появились брови.

— Так моя еще имеет время, — успокоился Кузьма, крутнул головой и засмеялся: — И даже муж будет? Феноменально! Выпьем за ее здоровье.

— Чего же ты ко мне пришел пить? — изумленно спросил Марко. — Родных у тебя нет?