Читаем Позже полностью

Монти Гришем, адвокат, который на тот момент помогал с контрактами, говорил ей, чтобы она больше туда не вкладывала, советовал сматываться по-быстрому, пока еще можно. И это было второе предупреждение, которое она получила вскоре после того, как возглавила «Агентство Конклина». Он также сказал, что если что-то выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, то, скорее всего, так оно и есть.

Я рассказываю вам все, что узнал, мелкими капельками - как тот подслушанный разговор между мамой и ее приятельницей-редактором. Я уверен, что вы это понимаете, и я уверен, что вам не нужно говорить, что «Фонд Маккензи» на самом деле был большой жирной финансовой пирамидой. Дело было в том, что Маккензи и его веселая воровская шайка брали мега-баксы и выплачивали большие проценты прибыли, воруя большую часть вложенных денег. Они поддерживали фонд, привлекая новых вкладчиков, рассказывая каждому, какой он особенный, потому что в «Фонд» допускались только избранные. Оказалось, что избранных было несколько тысяч, от бродвейских продюсеров до богатых вдов, которые перестали быть богатыми почти в одночасье.

Такая схема зависит от того, насколько вкладчики довольны своей прибылью, чтобы не только оставлять свои первоначальные инвестиции в фонде, но и вкладывать еще. Какое-то время это работало нормально, но когда в 2008 году экономика рухнула, почти все вкладчики фонда попросили вернуть свои деньги, а денег там не оказалось. Маккензи был ничтожеством по сравнению с Мейдоффом[15], королем финансовых пирамид, по количеству обманутых, но он мог бы дать старине Берну фору по сумме украденного; он привлек в фонд более двадцати миллиардов долларов, но все, что обнаружилось на счетах Маккензи после краха его аферы, было жалкими пятнадцатью миллионами. Он попал в тюрьму, что было приятно, но, как иногда говорила мама: «Крупа - не продукты, а месть не оплачивает счета».

- Все в порядке, все в норме, - сказала она мне, когда фамилия Маккензи начал мелькать на всех новостных каналах и в «Таймс». - Не беспокойся, Джейми. - Но круги под глазами говорили о том, что она очень беспокоится, и причин для этого у нее было предостаточно.

Вот еще кое-что из того, что я узнал позже: у мамы было всего около двухсот тысяч в активах, до которых она могла дотянуться, включая страховые полисы, ее и мои. Что у нее было на странице расходы в бухгалтерской книге, вам вряд ли интересно. Чего стоят только наша квартира, расположенная на Парк-авеню, офис агентства - на Мэдисон-авеню, и реабилитационный центр, где жил дядя Гарри («Если это можно назвать жизнью», - слышу, как добавляет мама), находящийся в Паунд-Ридже[16].

Закрытие офиса на Мэдисон было первым шагом моей мамы. После этого она работала в Дворце-на-парковой, по крайней мере, какое-то время. Она заплатила часть арендной платы вперед, обналичив те страховые полисы, о которых я упоминал, плюс страховые полисы ее брата, но это продержало её на плаву только восемь или десять месяцев. Она сдала в аренду квартиру дяди Гарри в Спеонке. Она продала «Рейнджровер» («Нам все равно не нужна машина в этом городе, Джейми», - сказала она) и кучу книг первых изданий, включая «Оглянись назад, Ангел» Томаса Вулфа, с автографом. Она рыдала над этой книгой и говорила, что не получила и половины суммы, которой она реально стоила, потому что рынок редких книг тоже был в заднице, благодаря кучке деляг, столь же отчаянно нуждающихся в деньгах, как и она. Наша картина Эндрю Уайета[17] тоже ушла с молотка. И каждый день она проклинала Джеймса Маккензи, называя его вороватым, жадным до денег, ублюдочным, сосущим член, кровоточащим геморроем на ногах. Иногда она также проклинала дядю Гарри, говоря, что к концу года он будет жить за мусорным контейнером, и это послужит ему хорошим уроком. И, честно говоря, позже, она проклинала и себя за то, что не послушала Лиз и Монти.

- Я чувствую себя стрекозой, которая пропела все лето вместо того, чтобы работать, - сказала она мне однажды вечером. Думаю, в январе или феврале 2009 года. К тому времени Лиз иногда оставалась у нас ночевать, но не в ту ночь. Наверное, тогда я впервые и заметил, что в красивых рыжих волосах моей мамы появились седые пряди. Или, может быть, я помню это, потому что она заплакала, и настала моя очередь ее утешать, хотя я был еще совсем маленьким ребенком и не знал, как это делать.

Тем летом мы переехали из Дворца-на-парковой в гораздо меньший дом на Десятой авеню. «Не помойка», - сказала мама, - «да и цена подходящая». И еще добавила: «Будь я проклята, если уеду из Сити. Это как выбросить белый флаг. Я тогда бы начала терять клиентов».

Агентство, конечно же, переехало вместе с нами. Офис находился в том, что, как я полагаю, было бы моей спальней, если бы все не было так чертовски ужасно. Моя комната была альковом, примыкающим к кухне. Летом здесь было жарко, а зимой холодно, но, по крайней мере, пахло тут приятно. Кажется, раньше это была кладовая.