Нам доставляли «Таймс» прямо к двери. Обычно мама читала ее прямо за столом, пока мы завтракали, сидя в одном халате, но на следующий день после «человека из Центрального парка» за трапезой она читала одну из своих рукописей. Когда завтрак закончился, она сказала мне: «Одевайся и, возможно, мы прокатимся по Кольцевой», так что, должно быть, это была суббота. Помню, я подумал, что это был первый уик-энд, когда человек из Центрального парка был мертв. Это снова вернуло меня к реальности.

Я сделал все, как она сказала, но сначала зашел в ее спальню. Мама в тот момент была в душе. Газета лежала на кровати, открытая на той странице, куда помещают покойников, достаточно известных для «Таймс». Там была фотография человека из Центрального парка. Его звали Роберт Харрисон. В четыре года я уже читал на уровне третьеклассника, мама очень этим гордилась, да и в заголовке, который я только и прочел, не было сложных слов: ГЕНЕРАЛЬНЫЙ директор ФОНДА «МАЯК» ПОГИБ В ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНОМ ПРОИСШЕСТВИИ.

После этого я видел еще несколько мертвых людей - поговорка о том, что в расцвете жизни нас подстерегает смерть вернее, чем большинство людей подозревает, - и иногда я рассказывал что-то маме, но в основном этого не делал, потому что видел, как ее это расстраивает. Только когда умерла миссис Беркетт и мама нашла в шкафу ее кольца, мы снова об этом заговорили.

В ту ночь, когда она ушла из моей комнаты, я думал, что не смогу заснуть, а если и засну, то мне приснится человек из Центрального парка с рассеченным лицом и торчащими из свернутого носа костями, или моя мать в гробу, и одновременно сидящая на ступеньках кафедры, где только я мог ее видеть. Но, насколько я помню, мне ничего не снилось. На следующее утро я проснулся в хорошем настроении, и мама была в хорошем настроении, и мы шутили, как иногда это делали, и она поставила мою индейку на холодильник, а потом поцеловала рисунок, что привело меня в полный восторг, а затем она проводила меня в школу, и миссис Тэйт рассказала нам о динозаврах, и следующие два года жизнь текла в размеренном русле. До тех пор, пока все не посыпалось.

6

Когда мама поняла, насколько все плохо, я услышал, как она разговаривает по телефону с Энн Стейли, своей подругой-редактором, о дяде Гарри.

- Он был дурковатым еще до того, как его поразило слабоумие. Теперь я это понимаю.

В шесть лет я бы и понятия не имел о чем это она. Но к тому времени мне уже было восемь, ближе к девяти, и я понимал, по крайней мере, отчасти. Она говорила о неприятности, в которую вляпался ее брат - и она сама - еще до того, как болезнь Альцгеймера унесла его мозг, как вор в ночи.

Я, конечно же, был с ней согласен; она была моей мамой, и мы были против всего мира, команда из двух человек. Я возненавидел дядю Гарри за то, что из-за него мы попали в такую передрягу. Только позже, когда мне было двенадцать, а может, и четырнадцать, я понял, что мама тоже была виновата. Она могла бы выпутаться, пока еще было время, скорее всего, могла бы, но не сделала этого. Как и дядя Гарри, основавший «Литературное агентство Конклина», она много знала о книгах, но мало о деньгах.

Она даже получила два предупреждения. Одно - от ее подруги Лиз Даттон. Лиз была детективом Нью-йоркского полицейского департамента и большой поклонницей серии книг Реджиса Томаса о Роаноке. Мама познакомилась с ней на вечеринке по случаю презентации одной из этих книг, и они друг другу приглянулись. Что, в конце концов, вылилось в большие неприятности. Я еще до этого дойду, но пока скажу только то, что Лиз говорила моей матери о «Фонде Маккензи»: «Слухи слишком хороши, чтобы быть правдой». Возможно, это было примерно в то время, когда умерла миссис Беркетт, я в этом не уверен, но знаю, что это было до осени 2008 года, когда вся экономика страны всплыла вверх брюхом. В том числе и по нашей части.

Дядя Гарри играл в ракетбол [14] в каком-то модном клубе возле Пирса 90, где причаливают большие лодки. Один дружбан, с которым он играл, был бродвейским продюсером. Он-то и рассказал дяде Гарри о «Фонде Маккензи». Друг назвал фонд «настоящей лицензией на чеканку монет», и дядя Гарри отнесся к этому весьма серьезно. А почему бы и нет? Друг спродюсировал базиллион мюзиклов, которые шли в течение базиллиона лет, как на Бродвее, так и по всей стране, и его гонорары просто лились рекой. (Я точно знал, что такое гонорар - я был сыном литературного агента.)

Дядя Гарри проверил информацию, поговорил с какой-то большой шишкой, работавшей на фонд (хотя и не с самим Джеймсом Маккензи, потому что дядя Гарри был всего лишь маленьким жуком в великой схеме вещей), и вложил туда кучу денег. Отдача была настолько хорошей, что он вложил еще. И еще. Когда дядя заболел болезнью Альцгеймера - а он очень быстро скатился под откос, - все счета перешли к моей матери, и она не только осталась в «Фонде Маккензи», но и вложила туда еще больше денег.