До этого у Лиз и моей мамы были, как мама называла, «оживленные дискуссии», в основном о книгах. Им нравились одни и те же писатели (они сошлись на книгах Реджиса Томаса, помните) и одни и те же фильмы, но Лиз считала, что моя мать была слишком сосредоточена на таких вещах, как продажи и авансы, а так же послужном списке различных писателей вместо их историй. И она действительно насмехалась над работами нескольких маминых клиентов, называя их «второсортными». На что мама отвечала, что эти второсортные писатели платят за квартиру и поддерживают свет в доме. (Держат их «лит», то есть на плаву.) Не говоря уже о плате за спецучреждение, где дядя Гарри мариновался в собственной моче.

Затем споры стали отходить от более или менее безопасной почвы книг и фильмов и накаляться. Некоторые были о политике. Лизе нравился этот конгрессмен, Джон Бейнер[48]. Моя мать называла его Джон Дрочила, а родители некоторых моих знакомых называли его мистер Стояк[49]. Или, может быть, они имели в виду снять стояк, но я так не думаю. Мама же считала, что Нэнси Пелоси (еще один политик, которого вы, вероятно, знаете, поскольку она все еще на арене) была храброй женщиной, работающей в «мужском клубе». Лиз же считала, что она просто либеральное козье дерьмо.

Самая большая ссора между ними из-за политики случилась, когда Лиз сказала, что не верит в то, что Обама родился в Америке. Мама назвала ее глупой и расисткой. Они находились в спальне за закрытой дверью - именно там происходило большинство их ссор, - но тон их голосов был настолько повышен, что я мог слышать каждое слово прямо из гостиной. Через несколько минут Лиз ушла, хлопнув дверью, и не возвращалась почти неделю. Когда она вернулась, они помирились. В спальне. За закрытой дверью. И это я тоже очень хорошо слышал, потому что примирение было довольно шумным. Стоны, смех и скрипение пружин.

Они также спорили о тактике действия полиции, и это было за несколько лет до того, как возникло движение «Черные жизни имеют значение». Вот уж где было больное место для Лиз, как вы можете догадаться. Мама осуждала то, что она называла «расовым профилированием», а Лиз говорила, что можно нарисовать профиль только в том случае, если черты лица ясны. (Я не понял этого тогда, не понимаю и сейчас). Мама говорила, что когда чернокожих и белых приговаривают за одно и то же преступление, то именно чернокожие получают самые тяжелые сроки, а белые иногда вообще не сидят.

- Покажи мне бульвар Мартина Лютера Кинга в любом городе, и я покажу тебе район с высоким уровнем преступности.

Споры стали чаще, и даже в моем нежном возрасте я знал главную причину - они слишком много пили. Горячие завтраки, которые мама готовила два или даже три раза в неделю, почти прекратились. Я выходил утром, а они сидели там, в одинаковых халатах, сгорбившись над чашками с кофе, с бледными лицами и красными глазами. В мусорном ведре валялись три, а то и четыре пустые бутылки из-под вина и гора окурков.

Мама говорила:

- Джейми, пока я буду одеваться, налей себе сок и хлопья.

А Лиз говорила мне, чтобы я не шумел, потому что аспирин еще не подействовал, голова раскалывается, а ей еще ехать на развод или сидеть в засаде по какому-нибудь делу. Но только не в оперативную группу по розыску Бомбилы, в нее она так и не вошла.

В такие утренние часы я пил сок и ел хлопья тихо, как мышь. К тому времени, когда мама одевалась и была готова проводить меня в школу (игнорируя замечание Лиз о том, что я уже достаточно большой, чтобы ходить туда самостоятельно), она начинала приходить в себя.

Все это казалось мне нормальным. Я не думаю, что мир начинает вращаться вокруг вас, пока вам не исполнится пятнадцать или шестнадцать; до тех пор вы просто берете то, что у вас есть, и плывете по течению. Эти две похмельные женщины, сгорбившиеся над своим кофе, были именно тем, с кем я начинал свой день по утрам, что в конечном итоге стало обыденностью. Я даже не замечал запаха вина, который начал пропитывать все вокруг. Только часть меня, должно быть, все замечала и запоминала, потому что годами позже, в колледже, когда мой сосед пролил бутылку «Зинфанделя»[50] в гостиной нашей маленькой квартиры, все это вернулось, и было похоже на удар по лицу доской. Всклокоченные волосы Лиз. Пустые глаза моей матери. И я, отлично знающий, как закрыть шкаф, где хранились хлопья медленно и тихо.

Я сказал своему соседу, что иду в «Севен-Элевен» за пачкой сигарет (да, в конце концов, я подхватил эту дурную привычку), но на самом деле мне просто нужно было уйти от этого запаха. Если бы у меня был выбор между видением мертвых людей - да, я все еще вижу их - и воспоминаниями, вызванными запахом пролитого вина, я бы выбрал мертвых.

В любой день гребаной недели.

15