Читаем Пожиратель полностью

Единственный свидетель. Так сказала полиция. Следы драки были, следы борьбы на траве, на грязи. Но улик никаких. Кто-то появился и исчез — фокус Дэвида Копперфильда. Нашли даже одежду. Снова трагически возник сюжет «Секретных материалов». На этот раз одежда не была сложена в стопку. Напротив, вода хорошо поработала над ней: никаких следов. Ни крови, ни спермы — ничего. Мороз по коже. Там был Пьетро, он видел. Но они уже устали от попыток что-либо вытянуть из него: Пьетро смотрел в потолок. Ни малейшего движения. Ни намека на голод, боль, страх, ужас, тоску, отчаяние. Никакого признака, что он человеческое существо. Сверхчеловеческое существо, идол — вот чем он стал. Такой красивый, что казался сошедшим с картины.

С застывшим, отсутствующим, непроницаемым взглядом, он путешествовал в непостижимых пространствах. В потусторонних мирах и еще дальше.

Он путешествовал вспять. На архипелаги душевной глубины. Тихие, торжественные, священные.

* * *

— Пьетро, любимый…

Мать рыдала. Отец и полицейский — у кровати, в ногах.

— Пожалуйста, Пьетро, скажи что-нибудь… Что с Дарио?

Бессознательная жестокость тишины. Пьетро отрекался от жизни.

Уже больше трех часов мать сидела здесь, у кровати. Разговаривала с глухим телом своего сына:

— Пьетро… ответь маме…

Она взяла его руки: ледяные пластины.

Синьор Монти прикоснулся к ее волосам.

— Пойдем, — сказал он ей. — Тебе надо отдохнуть.

— Мальчик мой… дети мои… — прошептала синьора Монти.

Но встала. Уже будучи у двери, она явственно услышала голос Пьетро, ясный, как молния:

— Моя бумага. Карандаши.

«Моя бумага. Карандаши». Так и сказал. Мать в слезах подскочила к нему с сотней вопросов, просьб. Полицейский хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Пьетро смотрел в потолок.

— Вы слышали?! Он заговорил! Он…

Попросил свою бумагу, карандаши — слышали.

Мальчик, нарисованный на собственном теле, заговорил.

— Может, он напишет нам то, что случилось… Пойду возьму все, что нужно, — сказал полицейский.

— Не беспокойтесь, он хочет свои, я принесу из дому.

— Но, синьора, бумага и карандаши есть и здесь.

— Вам не понять.

И ушла не оглядываясь.

* * *

Пьетро рисовал.

Безучастное выражение лица. Около него стояли доктор, психиатр, синьор и синьора Монти. Все молчали, точно боялись потревожить, потому что Пьетро был как-то странно сосредоточен, по-взрослому, враждебно.

Пьетро рисовал, не взглянув ни на кого. Ни разу. Если он не смотрел на лист, он вперивал взор в потолок. Мать попробовала вмешаться, но Пьетро все равно смотрел в потолок. Он переступал через мать, отвергал ее глазами, убивал ее. Или, по крайней мере, так она себя чувствовала: убитой.

Когда Пьетро закончил рисунок, он прислонил его к животу и продолжал смотреть туда, откуда не исходила боль. Психиатр взял лист, долго изучал рисунок. Мать вырвала лист у него из рук.

Разглядывала около пяти секунд.

И лишилась чувств.

* * *

— Старик с рисунка, как я еще должна сказать?! Мерзкий маньяк! Вместо того чтобы задавать вопросы, лучше отправьте ваших людей и арестуйте его!

Синьора Монти с багровым лицом сидела на стуле, прямо у кровати Пьетро; синьора Монти помнила рисунок сына, появившийся после того дня во дворе дома. Помнила то, что посмел сделать мальчик в центре рисунка, помнила старика, стоящего за редкой листвой серебристого деревца. Помнила смерть Филиппо.

Потом она подумала о Дарио и вспомнила об «исчезновениях».

— Он забрал их всех! Всех четверых! — закричала она и громко застучала ногами по полу.

— Успокойся, прошу тебя, — умолял ее муж.

— Верните мне моего ребенка… — и разрыдалась.

Полиция и психиатры имели на руках портрет-фоторобот: старик в черном, элегантный, с тонкими, резкими чертами лица. Рисунок, который можно было считать реальным, замечательным, если бы старик на нем не всасывал в себя Дарио глазами, как пылесос — пыль из-под шкафов.

Для этих людей счесть такой рисунок достоверным было все равно что отправиться в путешествие по странам Востока с картой, нарисованной кузеном Дональда Дака. А главное (что еще больше осложняло дело), рисунок внушал страх. Скорее набросок, чем рисунок, намеренно выполненный таким образом — с помощью угля и красной сангины, этот набросок на пористой бумаге кричал. Если фантазия в состоянии оживить предметы, Пьетро знал, как это сделать. В чертах стариковского лица Пьетро смог отобразить то, что простому глазу увидеть не дано. Он вложил в образ старика всю его суть, перевел этот образ на язык живописи для тех, кто привык им пользоваться. Но самым страшным, отчего кровь стыла в жилах, было тело Дарио, или, скорее, то, что от него осталось. У Дарио был вид только что разорванной тряпки — будто из него вынули кости, забрали все силы. Безжизненный. Мертвый.

— Синьора, поймите, мы не можем принимать в расчет этот рисунок, он… он фантастический. Мы должны серьезно поработать, чтобы понять, что Пьетро хочет сообщить нам символическим путем.

Синьора Монти не слушала.

— Верните мне моего мальчика, — шептала она.

— Синьора, пожалуйста… Понимаю, это тяжелый момент, но нам нужен кто-нибудь, кто мог бы поговорить с вашим сыном, кому он доверяет.