Читаем Пожиратель полностью

Он уже придумал персонажа, какого хотел бы создать. Широкоплечего темноволосого Дирка, с пирсингом на брови и в куртке, которую можно носить и в горах при тридцатиградусном морозе, «ну о-очень навороченной», как подчеркнул продавец, когда Филиппо попросил показать ее. И Филиппо понял, что под «о-очень навороченная» продавец из магазина в центре в действительности подразумевал «о-о-о-очень дорогая». Дирк задвигался бы у него как чемпион по восточным единоборствам, но сначала следовало потренироваться и как следует освоить программу. Потом пришла мать, пожелтевший оттиск своего уродливого портрета десятилетней давности, и обычным монотонным голосом велела ему выключить этот «поганый» компьютер, потому что Филиппо должен или делать уроки, или идти гулять; их дом не игровой зал, хватит и того, что отец его не вылезает из подобных чертовых мест, и ясное дело, он уже сейчас сидит там пьет, поэтому надо немедленно выключить поганый компьютер или хотя бы вытащить из него, к чертям собачьим, этот поганый диск с адской музыкой. Только сейчас Филиппо заметил, что альбом «Zero» американской рок-группы «Smashing Pumpkins» действительно гремел вовсю на его четвертом пентиуме. Сначала он решил наплевать и установил на шейной кости Снутца, забавного инопланетянина, раскрашенного в синий и лиловый горошек и скачанного в придачу к программе, — вращение в стиле Линды Блэр в момент ее наивысшего вдохновения. Но матери не понравилось, что невидимый человечек для него важнее, и она отключила питание компьютера.

Вскочив, Филиппо заорал:

— Ты, сука, не лезь, на хрен, не в свои дела, не понимаешь, что ли, для меня это важно, интересно, пошла в жопу, пошла в жопу, пошла в жопу! И правильно, что отец пьет, я тоже скоро запью, чем с тобой жить, сука поганая!

Мать вышла из комнаты, хлопнув дверью, все с тем же выражением усталости на лице, с потухшим опущенным взглядом.

Вот как получилось, что в тот день, в четыре часа пополудни, Филиппо решил, более или менее осознанно, немножечко отыграться на всех.

— Пьетробезопозданий! Пьетробезопоздани-и-и-ий! — кричал Филиппо, не спуская глаз с Пьетро, и хохотал в ожидании, пока тот не взглянет на него, — его раздражало, что Пьетро не поднимал глаз.

— Пьетро, хватит, заладил одно и то же, перестань сейчас же, пожалуйста, — упрашивал его Дарио.

Но Пьетро не мог без этого обойтись. Перед ним стояли действительно враждебные чужаки и кричали на него. Именно поэтому он размахивал руками, раскачивался всем телом взад-вперед, мычал, отдавшись этой успокаивающей непрерывной эхолалии: «ПьетронедолгоПьетронедолгоПьетронедолго», что в переводе для тех, кто хотел бы его понять, означало: «Дарио, отведи меня домой».

Поскольку Пьетро не смотрел на него, Филиппо сменил тактику:

— Почему твой брат не смотрит мне в глаза?

По правде сказать, сейчас Дарио тоже не мог смотреть в глаза Филиппо:

— Он всегда так. Мне тоже не смотрит, и папе, и маме.

— Моя мама тоже не смотрит мне в глаза. И мне это не нравится.

Он сплюнул, земля жадно впитала плевок. Лука закурил «Lucky Strike», закашлялся после первой затяжки, он чуть со стыда не сгорел, но никто, казалось, ничего не заметил. Франческо почувствовал себя неловко:

— Филиппо, ты забыл, что Пьетро не такой, как мы?

— Правда, что ли?! Думаешь, я со своей матерью его перепутал?! Думаешь, у него сиськи есть?

Лука грубо захохотал:

— И дырка вместо члена?

— Хватит, Филиппо!

Франческо никогда не противоречил Филиппо, но кое-что ему в Филиппо не нравилось, и это был один из таких случаев.

— Я только сказал, меня бесит, что он не смотрит мне в глаза.

Он сплюнул еще раз. И снова земля впитала плевок.

Перевел взгляд на Дарио:

— Что еще умеет твой брат, кроме как выставлять себя идиотом?

— Он… он странный, но он не идиот, у него синдром этого…

— Я не спрашиваю, что у него за хренов синдром. Я спрашиваю, что он, черт побери, умеет делать.

Глаза Дарио заблестели от слез, щеки запылали.

— Рисовать.

— В перспективе, — добавил Франческо.

— Черт, как ты меня достал сегодня!

Но Филиппо не ударил его и не начал с ним спорить. Франческо ему нравился: в нем ощущался внутренний стержень и он, в отличие от родителей Филиппо, доходчиво выражал свои мысли. Когда они говорили и кричали, надо было догадываться, что кроется за их словами. Каждый раз Филиппо отвечал невпопад. Но иногда оказывалось просто невозможно игнорировать вопросы.

Разговаривать со взрослыми было трудно. Даже продавец о-очень навороченной куртки говорил одно, а подразумевал другое.

Разговаривать с ребятами было скучно.

Разговаривать с Франческо было интересно.

Лишь бы он не угрожал лидерству Филиппо, разумеется.

— Рисуешь в перспективе?

Пьетро завертелся как волчок, заволновавшись еще сильнее.

Никто не замечал старика.

Он стоял неподвижно, спрятавшись за маленькое серебристое деревце.

Постукивал наконечником трости по тротуару.

Читал мысли.

Тук. Тук. Тук.

Наконечник трости раздавил насекомое.

Старик остановился случайно или, точнее, случайно остановился именно в этом дворе. Но словно он нашел, что искал, и теперь слушал.