Читаем Пожар полностью

Долго они еще беседовали, не растворяя штор, уже в вечерней темноте. Все искали лекарство. Но не от боли — обезболивающие для человека, осознающего свои грехи, известные — надменность, высокомерие, ложь, лицемерие, клевета. Много их, легион. И все подаются в упаковке самооправдания, усиливаются ненавистью и осуждением. И вот — уже не болит. А болезнь на месте, только прикрыта и спрятана до поры.

А от самой же болезни той лекарство только одно — покаяние, то есть осуждение в себе греха и решимость к его исправлению. Смываются же струпья и нагноения те исповедью, а удерживается и согревается такое лечение горячей слезной молитвой, ибо в сердце Бога не призовешь, без Самого-то Бога. Он ведь живой.

***

Через пять лет о. Александра снова уговорили явиться на встречу одноклассников по случаю сорокалетия выпуска, хоть и меньше их собралось на этот раз. Кто-то запутался в себе, кто-то в своей жизни, а некоторые уже и закончили ее, рано распростившись с близкими.

Но был на той встрече и Петр Олегович. Неожиданно светлый, мирный и открытый ко всякому человеку.

— А я ведь, батюшка, третий раз уже дедом стал, — и он показал фотографию своих внуков.

— Так ты помирился с сыном?

— Да… На животе ползал, прощения вымаливал. Примирил их, вернул, что смог, — он улыбался с теплотой и лаской, вспоминая сына, его жену и своих внучат. — Старший внук в школу ходит, Петруха-то. Большой такой. А смышленый какой! Говорит, архитектором хочет стать.

Он умильно всмотрелся в лицо внука на фотографии.

— Люблю его очень, — тут и вовсе он расчувствовался, голос его дрогнул, задрожали и руки. — Вот только, как вспомню, какой я подлец, так аж…

Он судорожно вздохнул и шумно глотнул воздух, чтобы сдержать слезы, но те все же сорвались быстрыми струйками, и Петр Олегович отвернулся.

— Все хорошо, — о. Александр приобнял друга за плечи и увел тему, чтобы дать Петру Олеговичу возможность успокоиться. — Дом-то сгоревший восстановил?

— Не-ет… Я в деревне своей прижился, люди там душевные, не могу без них теперь, — улыбнулся он. — Людей-то сколько хороших на Земле, а, батюшка? Людей-то сколько хороших! Как представлю, то уж так жить мне захочется!

Батюшка посмотрел вокруг, обежал взглядом отдыхающих одноклассников.

— Какие мы все стали старые, — улыбнулся он. — А зато какие… другие. Спокойнее стали, тише, мудрее. Господи, благослови надвигающуюся старость. Все же, так она к месту, и так с нею мир становится достаточным и светлым.

— И люди в нем хорошие, — добавил Петр Олегович почему-то дрожащим и тонким, почти детским голоском.

— И люди в нем хорошие, — согласился батюшка, обнял Петруху, прижался головою к его голове и поставил точку: — Аминь.

Так они и просидели весь вечер, два стареющих, но счастливых друга, знающих о себе все.