Читаем Повстанцы полностью

Возмутительный случай пан Скродский обсуждал с юрисконсультом Юркевичем, и мнения обоих полностью совпали. Не чувствуется твердой руки в управлении краем. Виленский генерал-губернатор Назимов — человек престарелый и бесхребетный, ковенский губернатор Хо-минский — поляк литовского происхождения — не только якшается с помещиками, далекими от верноподданнических чувств, но, что еще хуже, он сторонник отмены крепостной зависимости. Ведь именно Хоминский проектировал отвод земли крепостным, выкуп не только усадеб, но и обрабатываемых участков. Разве подобные губернаторы способны унять всяких подстрекателей и смутьянов? Розгами хамов-мужиков уже не усмирить, к порке они привыкли. Нужны пули и виселицы!

— Или, скажем, полиция! — пылко негодовал Скродский. — Это — преимущественно местные уроженцы римско-католического вероисповедания. Не поймите меня превратно, пан Юркевич. Я — добрый поляк, литовский дворянин и католик. Но я также и землевладелец, подданный государя императора. Я должен блюсти верность трону. Царь охраняет наши интересы, мы — его оплот. И государю, и нам, помещикам, необходима сильная власть, крепкая администрация. А в настоящее время в Литве и в Польше благонамеренными чиновниками могут быть только православные. Самодержавие и православие нераздельны.

Юркевич учтиво отмалчивался, не смея противоречить своему покровителю, но не разделяя его чрезмерной преданности империи и царскому престолу.

А разошедшийся Скродский продолжал:

— Посудите сами, пан Юркевич, может ли католик в наших условиях быть надежным жандармом или полицейским — опорой царской власти? Разумеется, нет. Поэтому я и рекомендовал генерал-губернатору Назимову обратить внимание на состав полиции в нашем крае. В случае бунта, восстания, к которому подстрекают всякие горячие головы, мнящие себя патриотами, увидите, пан Юркевич, стражники не выполнят своего долга, а многие, если не большинство, перейдут на сторону мятежников. В жандармерии существует порядок, но в земской полиции его нет и в помине!

Не только эти политические соображения портили настроение пану Скродскому, но и обстановка в его собственных хоромах — она складывалась далеко не так, как ему желательно. Слуги продолжают вольничать, уже не только кучер Пранцишкус, но и Агота обнаглела за последнее время. Новая горничная Катре Кедулите несколько дней работает в помещичьем доме, однако пан Скродский пока еще не успел ее приручить. Времени для этого, пожалуй, было маловато, но есть и иные причины, прежде всего — Агота. Эта пузатая нахалка взяла новенькую служанку под свое покровительство, не спускает с нее глаз, поселила рядом с собой, сама поручает ей работу, в кабинет к пану Скродскому входит с ней сама либо посылает Мотеюса. А этому олуху, видно, по душе семенить за красоткой! И нарядила ее не так, как хотелось пану. Выкопала откуда-то толстую длинную юбку с фалдами, рубаху, застегнутую до самой шеи, замызганный корсаж, платок неприятного цвета, — в такой одежде пропадает всякая грация и привлекательность.

Ко всему этому скука, недомогание. Не так скучно болеть, если б ухаживала за ним миловидная девица, а не опостылевшая Агота.

Но двадцать седьмого мая Скродский почувствовал себя значительно лучше. Ночью спал спокойно, хорошо отдохнул. Утро рассвело погожее, теплое. Он встал и оделся без помощи Мотеюса, позавтракал, осмотрел комнаты, велел прибрать кабинет и остался всем доволен.

Ядвига могла прибыть только вечером, но Скродский начал поджидать ее уже с обеда. Под вечер вдвоем с Юр-кевичем направился верхом навстречу дочери по дороге в Кедайняй. Отъехали недалеко, ибо Скродский после болезни чувствовал слабость и был вынужден вернуться. С пригорка он долго глядел на дорогу, но не заметил там никакой повозки.

И все же дочка приехала в тот же вечер, когда уже стемнело. Со слезами на глазах поцеловал ее Скродский. Ядвига озабоченно глядела на отца. Радость встречи омрачало его побледневшее, осунувшееся лицо. Она об этом не заикнулась, только осведомилась о самочувствии. Торопливо ответив, что здоров по-прежнему, Скродский поспешил излить все, что особенно наболело:

— Дорогая Ядзя, я так тревожился, чтобы тебя не застала в дороге ночь! Теперь такие беспокойные времена!

— А что же со мной могло случиться дурного ночью, папа? — весело спросила дочь. — Я не робкого десятка.

— Ах, что теперь за народ! Нужно опасаться каждого хлопа.

— Бояться крестьян?! — изумилась Ядинга. — Это чудеснейшие люди!

— Ты не знаешь, — твердил отец. — Завтра все расскажу. Ну, слава богу, — вижу тебя живой и здоровой.

— Папа, я не одна. Вот мой попутчик, а твой гость — Николай Пянка.

Только теперь Скродский заметил темноволосого молодого человека с мелкими чертами лица и узенькими усиками, который скромно стоял у кареты, видимо не желая мешать свиданию дочери с отцом.

Скродский, как любезный хозяин, выразил гостю свою радость и признательность за попечение о дочери в столь трудной поездке, попросил в комнаты.