Читаем Повстанцы полностью

На сей раз помещик был в отличном настроении. Уборка шла быстро, в комнате дочери он заметил эту русоволосую девицу. Забравшись на подоконник, она протирала верхние стекла. Как эта поза пластически обрисовывала изящество ее стана! Прекрасная выйдет горничная!

— Прошу садиться, — повторил пан, указывая на кресло у маленького столика.

Мацкявичюс оглянулся, пододвинул стоявший поодаль стул, удобно уселся.

— Табаку или сигару? — предупредительно подтолкнул к нему две коробки помещик.

Но ксендз привык к собственному куреву. Он достал меховой кисет, набил трубку и начал искать по карманам кремень. Пан Скродский услужливо подал спичку. Потом брезгливо отвернулся: как воняет ксендзовская трубка!

Помещик ощутил первое, пока еще легкое раздражение. Ксендз держал себя холодно, видно — упрямый и наглый. Разговор предстоит не из приятных… Придется употребить весь свой авторитет. А если прибегнуть и к юридическим аргументам? Пан звонит лакею:

— Мотеюс, попроси сюда пана Юркевича! — и поясняет Мацкявичюсу: — Это мой юрист. Наша беседа, ксендз, может коснуться некоторых правовых аспектов, которые потребуют совета юриста. Вы не возражаете, ксендз Мацкявичюс?

— Не возражаю, — кратко обронил ксендз, пуская клубы вонючего дыма.

Вскоре явился юрист и, поздоровавшись с Мацкявичюсом, занял место рядом с ксендзом. Тогда заговорил помещик:

— Я пригласил вас, ксендз Мацкявичюс, чтобы выяснить, а тем самым и наладить наши добрососедские отношения. Согласитесь, они оставляют желать лучшего.

— Оставляют, — как эхо, повторил Мацкявичюс.

Нервы пана Скродского снова напряглись, но он сдерживается:

— Я унаследовал древнюю традицию рода Скродских — верность церкви, религии и надлежащее почтение к ее служителям.

В голосе пана зазвучала нотка горделивого пафоса, Мацкявичюс слушает бесстрастно и не делает поклона, как этого требовало бы хорошее воспитание и вежливость. После краткой паузы помещик продолжает:

— В имении Багинай издавна приказано управителям, войтам, приказчикам, десятским следить, дабы крестьяне каждый праздник посещали богослужения, слушали проповеди и по крайней мере дважды в год ходили к исповеди. Мой покойный отец за непосещение храма требовал двух дней барщины, а за уклонение от исповеди наказывал пятнадцатью розгами.

Мацкявичюс курит трубку и не изъявляет ни благодарности, ни одобрения. Голос пана Скродского незаметно повышается, звучит уже резче:

— Но мне необычайно трудно поддерживать фамильную традицию, если слуга церкви поступает по отношению ко мне нелояльно, унижает в глазах крестьян, подстрекает их против меня, вмешивается в мои личные дела и в дела моей семьи. Вы, конечно, догадываетесь, ксендз Мацкявичюс, что этот нелояльный служитель церкви — вы сами!

— Да, это я, — холодно, спокойно подтверждает Мацкявичюс.

— И не требуете фактов, подтверждающих подобное обвинение? — растерянно вопрошает помещик.

А ксендз перестает сосать свою трубку и, вперив в пана Скродского серые глаза, дает странный ответ:

— Я помогу вам, пан Скродский. Факты? Извольте. Когда я приехал в эти края, прежде всего в Крекенаву, а потом — в Пабярже, то увидел, что у вас в поместье, пан Скродский, жизнь крестьян — самая невыносимая. Попросту говоря, вы и ваши слуги обращаетесь с крепостными, как со скотом. Я по этому поводу не мог молчать, растолковывал людям обиды, им причиняемые, и их права.

— Иными словами, подстрекали против меня! Прошу отметить, пан Юркевич, — обращается пан к юристу.

— Мог ли я молчать, когда вы, пан Скродский, бесчестили девушек и женщин?! В прошлом году одна из-за этого руки на себя наложила. Теперь я обращаюсь к пану юристу: что говорят об этом право и закон? Я знал, что здесь тщетно было бы добиваться правосудия, и сам учинил над вами, пан Скродский, суд в присутствии множества людей. Я проклял вас во имя всех божеских и человеческих законов. Можете и это отметить, пан юрист.

С перекошенным лицом, поникнув в кресле, краснея и бледнея, выслушивает пан Скродский страшные слова, А ксендз поднимается и, постукивая трубкой по спинке стула, повышает голос:

— Вам это причинило неприятности, но тем не менее вы не отказались от своих привычек. Вы, пан Скродский, наметили очередную жертву. Знаете, кого я имею в виду? От меня не скроетесь. Мой священный долг — воспрепятствовать вашим бесчестным поползновениям и спасти от них молодых девушек.

— Кто позволил?! По какому праву?! — прохрипел помещик.

— По праву всякого порядочного человека помогать угнетаемым и несчастным. Потому, пан Скродский, что я и сам — мужицкий сын. И надел эту сутану для того, чтобы облегчить жизнь деревенскому люду.

— Недолго уж вам, ксендз, пользоваться своим положением, заверяю вас, — сквозь зубы просипел пая Скродский.

— Епископу пожалуетесь? В полицию донесете? Для вас это дело привычное… Вы потребовали кровавой экзекуции над своими крестьянами. Кровь их падет на вашу голову, пан Скродский. За ваш произвол расплатится жизнью старик Даубарас. Когда он умрет, милости прошу на похороны. Произнесу вторую проповедь в вашу честь, пан Скродский. Будет что послушать.