Читаем Повстанцы полностью

— На все на шесть дней? А когда свою пахать?

— Еще и землю он хочет у нас отнять.

— В другом месте даст.

— Где? В Заболотье? Как туда доберешься?

— А что с избами делать? Только дотронься — рассыплются.

В спор вмешались и другие, виня во всем поместье и перечисляя свои обиды:

— А сколько еще с нас всякого добра лупят?

— А извозная повинность!.. А лес!.. А езда в город!.. А сгоны!..

— А еще вези лен, шерсть, а сколько масла, сыра, да еще собирай орехи, ягоды!

— Что и говорить! Помещичий пес сытее мужика. С голоду пухнем. Что с ребятишками будет?

— Поглядите, как возле Кракяй королевские живут! Нос задирают — с ними не породнишься.

— Не одни королевские. Уж на что в Калнабярже граф Чапский тиран, а у него крестьянам вольготнее.

— Оттого, что там половина — барщина, половина — оброк.

— Нету большего ирода, чем наш Скродский!

Упоминания о крепостном тягле и о причиняемых поместьем обидах развеивали желание мириться. Нет! Коли начали, надо держаться. Будь что будет! А тут еще слухи — кто сейчас возьмет на себя какую обязанность, так она за ним и останется. Даубарас твердил: вскоре объявят подлинный царский манифест, земля, которой сейчас пользуются, достанется им бесплатно, без всяких повинностей.

— А как с войском быть, сосед? — спросил Бальсис.

Даубарас резанул, не колеблясь:

— И войско не примем! Зачем его сюда посылают? Чтоб мы его кормили. Ты солдата корми, а он за тобой следит, чтоб ты барщину и повинности справлял. Войско пострашнее розог! Отодрали тебя — почешешься, подлечишься, и как с гуся вода. А солдат — он тебя совсем уничтожит. Сожрет твой хлеб, семена, корма — по миру пустит. Еще над женой и дочерьми надругается.

Все мрачно слушали. Знали, что Даубарас говорит правду. В других местах так оно и вышло. Глухое озлобление росло в сердцах: не сдаваться! Пусть хоть насмерть запорют! Все равно нет жизни!

А молодые у Янкаускаса шумели еще крепче. Здесь собрались первые удальцы села: Винцас Бальсис, Ионас Кедулис, Юстас Григалюнас, Повилас Якайтис, работник Бразиса Юлюс, кое-кто из хозяев помоложе — Норейка, Бержинисов зять Жельвис, женившийся прошлой осенью Вашкялис.

Казис Янкаускас утверждал, что не так уж страшны и солдаты:

— Прошлое воскресенье был я в Кедайняй. Старые, хромые, будто аршин проглотили. Такому съездишь под вздох — ножками задрыгает. А что драгуны? Свистнешь, полу развернешь — лошадь на дыбы, и драгун кувырк в грязь! Я сам видал — скачет по улице драгун, а из-за угла — поп. Рукава широкие, полы развеваются, борода как кудель, а космы, что грива, по плечам болтаются. Шляпа высокая, будто ваксой начищена! Конь как взовьется — и в сторону! Но драгун, видать, не промах — удержался в седле. Ну, его коня никто нарочно не пугал. А нет такой лошади, которой я бы, как воробья, не вспугнул.

Все ухмылялись, но знали, что Казис не зря хвастается.

— Будем, ребята, держаться? — гаркнул Якайтис.

Будем, будем! — одобрили все как один.

— Главное — в село не впускать, — кричал Винцас Бальсис.

— Откуда они придут?

— Из поместья!

— Нет, из Сурвилишкиса!

Никто доподлинно не знал, с какого конца села появится войско.

Норейка, как старший, задал трудный вопрос:

— Чем, ребята, будем держаться? Голыми руками? А у них — ружья, шашки, штыки.

На минуту все умолкли. Но Янкаускас сразу же нашелся:

— Стрелять не будут! Я в Кедайняй слышал, как в одну деревню солдаты ломились, а народ их — не пускать! Драться дрались, но не стреляли. Только на войне палят.

— А саблями?

— Колоть, рубить не дозволено. Бьют только плашмя или ножнами.

— Так уж колом крепче!

— А ежели цепами?

— Вилами!

Опять кто-то засомневался:

— Эх, ничего не выйдет. Сплошаем. Всыплют нам по первое число.

Но большинство загалдело:

— Не каркай! Труса празднуешь?

— Говорят, и солдаты всякие. Иные отказываются людей лупить.

Пока все совещались, на улице поднялся странный шум. Зычный мужской голос, растягивая слова, не то что-то объявлял, не то звал, но так громко, что даже заскулили псы во дворах. Все мужчины бросились на улицу, женщины высовывали головы из дверей, а другие залезали на забор и глазели.

По улице со стороны Сурвилишкиса скакали двое. Дзидаса Моркуса из Карклишкес все сразу узнали. Второго никто прежде не видал. Обросший бородой, в длинной сермяге, в низко нахлобученной измятой серой шапке, он выглядел странно. Поднимаясь в стременах и размахивая руками, зычно орал:

— Мужики, бабы, парни и девки, все шиленские жители, эй, слушайте! Пан Скродский хочет у вас землю отнять, из усадеб выбросить! Солдат против вас посылает! Идут, уже идут из Кедайняй, из Сурвилишкиса — пехотная рота, драгунский эскадрон! Но вы их не бойтесь! Чего там — рота! Драгунский отряд — к чертям! Хватайте дубины, колья, вилы, цепы — кто во что горазд! Не поддавайтесь! Защищайтесь! Живей, живей! Уже идут!

Шиленские обступили обоих всадников:

— Дзидас! Что это за человек? Откуда он? Правду ли говорит?

Норейка, Даубарас и еще кое-кто, вглядевшись, вспомнили: да это тот самый, который возле кузни толковал с ними про манифест и хвастался, что царя видал. Теперь все ждали, что скажет Дзидас.