Читаем Постижимое полностью

Мужчина в очках вдруг зачем-то вспомнил про время. Достав телефон, он посмотрел на тускло загоревшийся экран, а потом сказал, что не увидел абсолютно ничего интересного; ему все охотно поверили. Мужчина в очках снова стал молоть дыхательный зеленый чай. Пожилой мужчина в пальто продолжал дремать в кресле, не зная ни о чем. Когда посох мира запылал снова, мужчина в очках вдруг предложил и мне поделиться чем-нибудь с остальными. Как будто по команде настала абсолютная тишина, словно с воздуха сдули многовековую пыль. Я стал размышлять, перебирая в памяти заплесневелые корешки никому кроме меня не нужных секций. Лампа в углу подмигнула в очередной раз, и я ощутил в себе какой-то глухой толчок и почти сразу же — порожденную им темно-бордовую волну. Волна была странно знакома, как будто уже омывала меня когда-то, она не вытесняла из меня то, что я успел в себя вобрать, а двигалась параллельно ему, с какой-то пока еще неявной целью. Вместе с волной нарастала тревога, такая же туманная и душная. Что-то предчувствуя, я сказал, что мне нужно выйти подышать и за время своего отсутствия я обязательно вспомню что-нибудь интересное. Мужчина в очках кивнул, тонко улыбнувшись; ничьих больше взглядов я заметить не успел, поскольку бордовая волна стала шире и напористее. Кое-как распознав в прихожей свои кроссовки, я обулся и вышел.

Прерванная ночь задумчиво дыхнула мне в лицо колким морозом. Согнувшись и обхватив колени, я стал смотреть на снег под ногами, всем фибрами пытаясь заставить волну отступить обратно и улечься. Волна слушалась слабо, продолжая неминуемое движение. В груди становилось невыносимо тесно, хотя дышать было все так же легко. Я стал опускаться ниже, готовясь лечь грудью на снег, если понадобится — то и без футболки.

За спиной аккуратно скрипнула дверь. Подступившая волна замешкалась, и я сумел распрямиться. Обернувшись, я увидел седого ровесника мужчины в очках. Он, как и я, решил обойтись без куртки — должно быть, вышел ненадолго или искренне любил морозные ночи. В руке он держал пачку сигарет. Я ожидал перехватить его взгляд, но смотрел седой ровесник мужчины в очках не на меня, а на мою футболку, как-то слепо разглядывая изображенную на ней картинку. Седой ровесник мужчины в очках помолчал, а потом посмотрел мне в глаза и сказал, что такие футболки носят только мудаки.

Я вспомнил, как уверенный молодой парень с неброской табличкой на груди помог мне сделать правильный выбор. Лично меня высказывание седого ровесника мужчины в очках не задело. Обидно стало именно за парня с табличкой на груди.

Немного подумав, я ответил, что мудаки — это те, кто седеет раньше времени.

Тишина и бездействие синхронно толкали друг друга в бок в течение нескольких мгновений, долгих и сумрачных. Потом седой ровесник мужчины в очках коротко шагнул вперед и ударил меня свободной от пачки сигарет рукой в висок. Чернота с белизной ночи стали на мгновение одним сплошным цветом, которого нет ни в одной палитре. Падая, я перевернулся и уткнулся в снег подбородком, а не затылком. Лежа и слушая бившие в центр мозга отголоски удара, я вспоминал смеющихся подруг, их красно-белые рты, черные футболки, снятые в прихожей кроссовки, рядом с которыми уже не было моих. Где-то наверху за моей спиной одержавший надо мной безоговорочную победу седой ровесник мужчины в очках скрежетнул колесом самой обычной зажигалки. К моим ноздрям спустился кисло-сладкий запах сигаретного дыма. Потом дверь за моей обращенной к безмолвному небу спиной закрылась, и я остался один.

Власть над телом возвращалась неохотно, будто спрашивая перед каждым осторожным шагом, а есть ли у меня вообще такая острая нужда в ней. Наконец я шевельнулся и посмотрел на снег перед своим лицом. Он был каким-то рыхлым. Было холодно. Я попытался встать, но сразу не получилось, руки действовали как-то вразнобой, причем левой больше хотелось поднять с припорошенной земли правый бок, а правой — левый. Впереди вдруг мелькнуло нечто темное и невнятное. Тело все-таки подчинилось, и я сумел встать. Подавленная волна глухо пульсировала глубоко внутри. Неопознанная вещь мерцала в нескольких шагах от меня. Из дома раздался смех подруг; я был готов допустить, что они могли смеяться над чем угодно.

Нетвердо шагнув вперед, я пристально вгляделся в темный предмет. Тот не менялся, очевидно, желая, чтобы я шел до конца. С каждым шагом мне мерещилось в нем что-то новое; наконец я приблизился и наклонился, чтобы лучше видеть. Чувства были крайне странные: я постепенно узнавал эту вещь, но скорее сердцем, а не умом, сильно изменившимся с тех пор, как я сел в троллейбус, водитель которого точно знал, куда надо сворачивать. Когда сердце приняло в себя облик моей находки окончательно и бесповоротно, я вспомнил про рыхлый снег; он был и под моими ногами и вокруг. Не разгибаясь, я осторожно стал крутить головой. Каким-то странным показался мне угол дома, за который как будто стоило сходить, чтобы увидеть еще что-нибудь.